Василий Жуковский — Ивиковы журавли: Стих

Из Шиллера.

На Посидонов пир веселый,
Куда стекались чада Гелы
Зреть бег коней и бой певцов,
Шел Ивик, скромный друг богов.
Ему с крылатою мечтою
Послал дар песней Аполлон:
И с лирой, с легкою клюкою,
Шел, вдохновенный, к Истму он.

Уже его открыли взоры
Вдали Акрокоринф и горы,
Слиянны с синевой небес.
Он входит в Посидонов лес…
Все тихо: лист не колыхнется;
Лишь журавлей по вышине
Шумящая станица вьется
В страны полуденны к весне.

«О спутники, ваш рой крылатый,
Досель мой верный провожатый,
Будь добрым знамением мне.
Сказав: прости! родной стране,
Чужого брега посетитель,
Ищу приюта, как и вы;
Да отвратит Зевес-хранитель
Беду от странничьей главы».

И с твердой верою в Зевеса
Он в глубину вступает леса;
Идет заглохшею тропой…
И зрит убийц перед собой.
Готов сразиться он с врагами;
Но час судьбы его приспел:
Знакомый с лирными струнами,
Напрячь он лука не умел.

К богам и к людям он взывает…
Лишь эхо стоны повторяет —
В ужасном лесе жизни нет.
«И так погибну в цвете лет,
Истлею здесь без погребенья
И не оплакан от друзей;
И сим врагам не будет мщенья
Ни от богов, ни от людей».

И он боролся уж с кончиной…
Вдруг… шум от стаи журавлиной;
Он слышит (взор уже угас)
Их жалобно-стенящий глас.
«Вы, журавли под небесами,
Я вас в свидетели зову!
Да грянет, привлеченный вами,
Зевесов гром на их главу»

И труп узрели обнаженный:
Рукой убийцы искаженны
Черты прекрасного лица.
Коринфский друг узнал певца.
«И ты ль недвижим предо мною?
И на главу твою, певец,
Я мнил торжественной рукою
Сосновый положить венец».

И внемлют гости Посидона,
Что пал наперсник Аполлона…
Вся Греция поражена;
Для всех сердец печаль одна.
И с диким ревом исступленья
Пританов окружил народ,
И вопит: «Старцы, мщенья, мщенья!
Злодеям казнь, их сгибни род!»

Но где их след? Кому приметно
Лицо врага в толпе несметной
Притекших в Посидонов храм?
Они ругаются богам.
И кто ж — разбойник ли презренный
Иль тайный враг удар нанес?
Лишь Гелиос то зрел священный,
Все озаряющий с небес.

С подъятой, может быть, главою,
Между шумящею толпою,
Злодей сокрыт в сей самый час
И хладно внемлет скорби глас;
Иль в капище, склонив колени,
Жжет ладан гнусною рукой;
Или теснится на ступени
Амфитеатра за толпой,

Где, устремив на сцену взоры
(Чуть могут их сдержать подпоры),
Пришед из ближних, дальних стран,
Шумя, как смутный океан,
Над рядом ряд, сидят народы;
И движутся, как в бурю лес,
Людьми кипящи переходы,
Всходя до синевы небес.

И кто сочтет разноплеменных,
Сим торжеством соединенных?
Пришли отвсюду: от Афин,
От древней Спарты, от Микин,
С пределов Азии далекой,
С Эгейских вод, с Фракийских гор.
И сели в тишине глубокой,
И тихо выступает хор3.

По древнему обряду, важно,
Походкой мерной и протяжной,
Священным страхом окружен,
Обходит вкруг театра он.
Не шествуют так персти чада;
Не здесь их колыбель была.
Их стана дивная громада
Предел земного перешла.

Идут с поникшими главами
И движут тощими руками
Свечи, от коих темный свет;
И в их ланитах крови нет;
Их мертвы лица, очи впалы;
И свитые меж их власов
Эхидны движут с свистом жалы,
Являя страшный ряд зубов.

И стали вкруг, сверкая взором;
И гимн запели диким хором,
В сердца вонзающий боязнь;
И в нем преступник слышит: казнь!
Гроза души, ума смутитель,
Эринний страшный хор гремит;
И, цепенея, внемлет зритель;
И лира, онемев, молчит:

«Блажен, кто незнаком с виною,
Кто чист младенчески душою!
Мы не дерзнем ему вослед;
Ему чужда дорога бед…
Но вам, убийцы, горе, горе!
Как тень, за вами всюду мы,
С грозою мщения во взоре,
Ужасные созданья тьмы.

Не мните скрыться — мы с крылами;
Вы в лес, вы в бездну — мы за вами;
И, спутав вас в своих сетях,
Растерзанных бросаем в прах.
Вам покаянье не защита;
Ваш стон, ваш плач — веселье нам;
Терзать вас будем до Коцита,
Но не покинем вас и там».

И песнь ужасных замолчала;
И над внимавшими лежала,
Богинь присутствием полна,
Как над могилой, тишина.
И тихой, мерною стопою
Они обратно потекли,
Склонив главы, рука с рукою,
И скрылись медленно вдали.

И зритель — зыблемый сомненьем
Меж истиной и заблужденьем —
Со страхом мнит о Силе той,
Которая, во мгле густой
Скрывался, неизбежима,
Вьет нити роковых сетей,
Во глубине лишь сердца зрима,
Но скрыта от дневных лучей.

И всё, и всё еще в молчанье…
Вдруг на ступенях восклицанье:
«Парфений, слышишь?.. Крик вдали —
То Ивиковы журавли!..»
И небо вдруг покрылось тьмою;
И воздух весь от крыл шумит;
И видят… черной полосою
Станица журавлей летит.

«Что? Ивик!..» Все поколебалось —
И имя Ивика помчалось
Из уст в уста… шумит народ,
Как бурная пучина вод.
«Наш добрый Ивик! наш сраженный
Врагом незнаемым поэт!..
Что, что в сем слове сокровенно?
И что сих журавлей полет?»

И всем сердцам в одно мгновенье,
Как будто свыше откровенье,
Блеснула мысль: «Убийца тут;
То Эвменид ужасных суд;
Отмщенье за певца готово;
Себе преступник изменил.
К суду и тот, кто молвил слово,
И тот, кем он внимаем был!»

И, бледен, трепетен, смятенный,
Незапной речью обличенный,
Исторгнут из толпы злодей:
Перед седалище судей
Он привлечен с своим клевретом;
Смущенный вид, склоненный взор
И тщетный плач был их ответом;
И смерть была им приговор.

Анализ стихотворения «Ивиковы журавли» Жуковского

В основе «Ивиковых журавлей» Василия Андреевича Жуковского лежит перевод немецкой романтической баллады Фридриха Шиллера.

Стихотворение написано в 1813 году. Его автору в эту пору 30 лет, за плечами военные походы против армии Наполеона в качестве добровольца, выход в отставку по болезни. Личная драма, связанная с отказом родителей его суженой благословить их брак, привела поэта в состояние уныния. Избегая общества, он почти перестал сочинять. По жанру – драма времен античности, баллада, по размеру – четырехстопный ямб со смешанной рифмовкой, 27 строф. В Коринф на ежегодное состязание в честь Посейдона (морского божества) прибывают участники и почтенная публика. Через лес идет «заглохшею тропой» туда и Ивик, «наперсник Аполлона» (божество искусств). Кругом стоит тишина, лишь журавли над его головой, как обычно по осени, летят в Египет. Сам чужестранец, герой просит их покровительства. Между тем, «и зрит убийц перед собой». То были грабители, караулившие странников, шедших в город. «Напрячь он лука не умел»: разбойников было слишком много, а поэт не был искусным воином. «К богам и людям он взывает», наконец, умирая, призывает журавлей в свидетели, и проклинает душегубов: «да грянет Зевесов гром на их главу». Бездыханное тело обнаружено. Друзья горюют, что не удастся Ивику «сосновый положить венец». Это историческая деталь. На Истмийских играх победителя увенчивали венком из сосновых ветвей.

Состязания начинаются. Убийцы скрываются в толпе. Выступает хор. Но что это? «Не шествуют так персти чада»: перстный, значит, смертный. «Эринний страшный хор гремит»: это божества мщения, сродни фуриям. Повтор: но вам, убийцы, горе, горе! Они обещают преследовать виновных и на земле, и в аду. Раскаяние не поможет. Но это лишь предупрежденье. Развязка – пролет над Коринфом тех самых птиц. Злодей выдает себя: Парфений, слышишь? То Ивиковы журавли! В гробовой тишине эти слова разнеслись над ареной. Все стали оглядываться на заговоривших. «И смерть была им приговор». Сравнения: шумя, как океан, движутся, как лес, как откровенье. Анафора: и небо, и воздух, и видят. Эпитеты: бледен, трепетен, смятенный. Прямая речь: слова самого Ивика, пение хора, беседа злодеев, крики толпы. В 14 строфе – перечисление греческих местностей. Метафора: громада предел земного перешла.

Эпическая трагедия В. Жуковского впервые была опубликована в «Вестнике Европы» в 1814 году. Возмездие для убийц любимца муз – лейтмотив этого произведения.

УжасноПлохоНеплохоХорошоОтлично! (3 оценок, среднее: 2,33 из 5)
Категории стихотворения "Василий Жуковский — Ивиковы журавли":
Понравилось стихотворение? Поделитесь с друзьями!
Добавить комментарий

Читать стих поэта Василий Жуковский — Ивиковы журавли на сайте РуСтих: лучшие, красивые стихотворения русских и зарубежных поэтов классиков о любви, природе, жизни, Родине для детей и взрослых.