Цитаты Сергея Есенина

Где ты, где, моя тихая радость –
Все любя, ничего не желать?

От любви не требуют поруки.

Если б не было ада и рая,
Их бы выдумал сам человек.

Жизнь – это глупая штука. Всё в ней пошло и ничтожно. Ничего в ней нет святого, один сплошной сгущенный хаос разврата. Все люди живут ради чувственных наслаждений. Но есть среди них в светлом облике непорочные, чистые, как бледные огни догорающего заката…
Я – один, и никого на свете, который бы пошёл мне на встречу такой же тоскующей душой; будь это мужчина или женщина, я всё равно бы заключил его в свои братские объятия и осыпал бы чистыми жемчужными поцелуями, пошёл бы с ним от этого чуждого мне мира, предоставляя свои цветы рвать дерзким рукам того, кто хочет наслаждения.

Тех, которым ничего не надо,
Только можно в мире пожалеть.

Ведь разлюбить не сможешь ты,
Как полюбить ты не сумела…

Нужно обязательно проветрить воздух. До того накурено у нас сейчас в литературе, что просто дышать нечем.

Жизнь — обман, но и она порою
украшает радостями ложь.

Невесёлого счастья залог —
Сумасшедшее сердце поэта.

Я не заласкан — буря мне скрипка.
Сердце метелит твоя улыбка.

Снова грусть и тоска
Мою грудь облегли,
И печалью слегка
Веет вновь издали.

И похабничал я, и скандалил
для того, чтобы ярче гореть…

Наука нашего времени — ложь и преступление. А читать, — я и так свой кругозор знаний расширяю анализом под собственным наблюдением. Мне нужно себя, а не другого, напичканного чужими суждениями.

Для нас условен стал герой,
Мы любим тех, что в черных масках…

Не напрасно дули ветры,
Не напрасно шла гроза.
Кто-то тайный тихим светом
Напоил мои глаза.

Не молиться тебе, а лаяться
Научил ты меня, господь.

Все мы порою, как дети.
Часто смеемся и плачем:
Выпали нам на свете
Радости и неудачи.

Успокойся, смертный, и не требуй
Правды той, что не нужна тебе.

На земле милее. Полно плавать в небо.
Как ты любишь долы, так бы труд любил.

Как в смирительную рубашку,
Мы природу берем в бетон.

Кто я? Что я? Только лишь мечтатель,
Синь очей утративший во мгле.

Я полон дум о юности весёлой,
Но ничего в прошедшем мне не жаль.

Я нашептал моим левкоям об угасющей любви…

Мы не живём, а мы тоскуем.

Ничто не обошел я мимо.
Но мне милее на пути,
Что для меня неповторимо.

Вы помните,
Вы всё, конечно, помните…

И пусть живут рабы страстей —
Противна страсть душе моей.

Живи так, как будто сейчас должен умереть, ибо это есть лучшее стремление к Истине. Счастье — удел несчастных, несчастье — удел счастливых. Ничья душа не может не чувствовать своих страданий, а мои муки — твоя печаль, твоя печаль — мои терзанья…

Чужда и смешна мне сия мистика дешевого православия, и всегда-то она требует каких-то обязательно неумных и жестоких подвигов.

Ты теперь не так уж будешь биться,
Сердце, тронутое холодком…

Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник —
Пройдет, зайдет и вновь оставит дом.

Другую явил я отвагу —
Был первый в стране дезертир.

Пейте, пойте в юности, бейте в жизнь без промаха —
Все равно любимая отцветет черемухой.

Америка — это тот смрад, где пропадает не только искусство, но и вообще лучшие порывы человечества.

Блок по недоразумению русский.

Тут о «нравится» говорить не приходится, а приходится натягивать свои подлинней голенища да забродить в их пруд поглубже и мутить, мутить, до тех пор, пока они, как рыбы, не высунут свои носы и не разглядят тебя, что это — ты.

Каждый из нас закладывал
За рюмку свои штаны…

Грубым дается радость. Нежным дается печаль.

Сила железобетона, громада зданий стеснили мозг американца и сузили его зрение. Нравы американцев напоминают незабвенной гоголевской памяти нравы Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича. Как у последних не было города лучше Полтавы, так и у первых нет лучше и культурней страны, чем Америка.

Восхищаться уж я не умею и пропасть не хотел бы в глуши, но, наверно, навеки имею нежность грустную русской души.

У собратьев моих нет чувства родины во всем широком смысле этого слова, поэтому у них так и несогласованно все. Поэтому они так и любят тот диссонанс, который впитали в себя с удушливыми парами шутовского кривляния ради самого кривляния.

Не каждый умеет петь, не каждому дано яблоком падать к чужим ногам.

Да и ты пойдешь своей дорогой распылять безрадостные дни, только не целованных не трогай, только не горевших не мани.

Пусть твои полузакрыты очи и ты думаешь о ком-нибудь другом, я ведь сам люблю тебя не очень, утопая в дальнем дорогом.

Снова грусть и тоска мою грудь облегли, и печалью слегка веет вновь издали.

Я с любовью иду на указанный путь, и от мук и тревог не волнуется грудь.

Но и тогда, когда во всей планете пройдет вражда племен, исчезнет ложь и грусть, — я буду воспевать всем существом в поэте шестую часть земли с названьем кратким «Русь».