Эта статья о том, что происходит с поэтическим голосом, когда у человека отнимают страну. 10 мая 1972 года Бродского вызвали в ОВИР и поставили перед выбором: немедленная эмиграция или, по формулировке сотрудника КГБ, «горячие денёчки». 4 июня он вылетел из Ленинграда в Вену. То, что это изгнание сделало с его стихами, он описывал следующие двадцать с лишним лет.
До эмиграции: каким был голос Бродского в СССР
Ранняя лирика Бродского держится на нескольких опорах: Ленинград как единственное достоверное пространство, одиночество как норма, время как главный предмет размышлений. Стихи этого периода лиричны в традиционном смысле — в них есть «я», есть конкретное место, есть почти физически ощутимая привязанность к городу. Язык при этом уже сложный, синтаксис длинный, ритм переламывается. За всем этим стоит человек, у которого ещё есть адрес.
1. «Ни страны, ни погоста…» (Стансы)
Ни страны, ни погоста не хочу выбирать.
На Васильевский остров я приду умирать.
Твой фасад тёмно-синий я впотьмах не найду.
Между выцветших линий на асфальт упаду.
Стихотворение написано до эмиграции и стало одним из самых горьких её комментариев задним числом. Автор отказывается выбирать между страной и погостом, то есть между жизнью здесь и смертью здесь. Он выбирает конкретный адрес: Васильевский остров. Умереть там не вышло — Бродский умер в Нью-Йорке в 1996 году.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Написано в 1972 году — в год отъезда. Подзаголовок «Из Марциала» — авторская мистификация: это не перевод и не пересказ римского поэта, а самостоятельный текст Бродского, лишь надевший римские декорации. Но дистанция легко читается как автобиографическая. «Провинция у моря» — это не Рим и не советская Россия, а место, где можно жить без того, чтобы постоянно выбирать между ворюгой и кровопийцей. Стихотворение написано на пороге отъезда и звучит как прощальное размышление.
Что изменилось после высылки
В эмиграции у Бродского исчез адрес. Ленинград остался в стихах, но уже как потеря, как воспоминание, а не как место, куда можно вернуться. На его место пришло пространство без центра: Коннектикут, Флоренция, Венеция, Амстердам — множество городов, ни один из которых не «свой». Вместо камерной лирики — расширение масштаба: история, цивилизация, время в геологическом смысле.
Интонация стала холоднее и точнее. Если ранний Бродский позволял себе прямую эмоцию, то поздний всё чаще прячет её за синтаксической сложностью, за длинными перечислениями, за сухой констатацией. Это не бесстрастность — это контроль.
В эмиграции Бродский начал писать эссе на английском. Стихи он писал по-русски до конца жизни, хотя несколько стихотворений создал сразу на английском, и сам переводил свои тексты на оба языка. Он говорил, что потеря языка была бы для него страшнее потери страны. Язык остался с ним — страна нет.
Тема времени, всегда присутствовавшая у Бродского, в эмиграции углубилась. Без привязки к месту время стало единственным координатным измерением. Стихи всё чаще строятся как размышление о длительности, об исчезновении, о том, что остаётся после.
Эмиграция в стихах: разбираем вместе
1. «Я входил вместо дикого зверя в клетку»
Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздём в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал чёрт знает с кем во фраке.
Написано в 1980 году, к сорокалетию. Это автопортрет, выстроенный как список: клетка, барак, рулетка, фрак — всё в одной строфе, без иерархии. Слова «жрал хлеб изгнанья» появятся позже в том же тексте. Стихотворение говорит об эмиграции прямо, но интонация не жалующаяся, а холодно перечисляющая: вот что было, вот что есть.
Северозападный ветер его поднимает над сизой,
лиловой, пунцовой, алой долиной Коннектикута.
Он уже не видит лакомый променад
курицы по двору обветшалой фермы, суслика на меже.
Написано в 1975 году, когда Бродский уже три года жил в Америке. Ястреб поднят восходящим потоком так высоко, что не может спуститься, и погибает. Американский пейзаж описан с дистанцией: Коннектикут, тринадцать первых штатов, шпили церквей. Исследователи находят в стихотворении ностальгический подтекст: птица занесена туда, откуда нет пути назад.
Там хмурые леса стоят в своей рванине.
Уйдя из точки «А», там поезд на равнине
стремится в точку «Б». Которой нет в помине.
Начала и концы там жизнь от взора прячет.
Написано 4 июня 1977 года — к пятой годовщине отъезда. Россия в стихотворении присутствует только через слово «там»: оно повторяется в каждой строфе, как дистанция, которую нельзя сократить. Точка «Б», которой нет в помине, — это возвращение. Стихотворение не жалуется — оно описывает.
Язык как родина
Бродский не раз говорил, что его настоящая родина — русский язык. Не страна, не город, не круг людей — язык. В письме к Брежневу перед отъездом он написал: «Переставая быть гражданином СССР, я не перестаю быть русским поэтом». И это не красивая формула — это точное описание того, с чем именно он уехал.
В англоязычной среде русский язык стал для него замкнутым пространством, которое никуда не делось и никуда не переехало. В поздних стихах появляется тема самого языка как объекта: слово, его вес, его история, его отношение к молчанию. Бродский писал по-русски для читателей, которых у него в США не было, и это тоже было формой эмиграции — внутри собственного языка.
Ты забыла деревню, затерянную в болотах
залесённой губернии, где чучел на огородах
отродясь не держат — не те там злаки,
и дорогу тебе показывали собаки.
Из стихотворения «Ты забыла деревню» (1975). Бродский описывает русский пейзаж с той точностью, которая возможна только в отсутствие: когда видишь его уже не глазами, а памятью. Деревня, болота, губерния — не декорация, это язык, который помнит то, чего уже нет рядом.
Нобелевская премия: точка или многоточие
В 1987 году Бродский получил Нобелевскую премию по литературе — через пятнадцать лет после высылки, находясь в США. Формулировка комитета: «за всеобъемлющее творчество, проникнутое ясностью мысли и поэтической интенсивностью». В СССР эта новость была встречена сдержанно, но без тотального замалчивания — на дворе был разгар Перестройки: «Известия» опубликовали краткое сообщение о премии, а вскоре в «Новом мире» и «Огоньке» появились первые официальные публикации его стихов. В своей Нобелевской лекции Бродский говорил не о личной судьбе — о природе литературы и её отношении к человеку. О России он сказал ровно столько, сколько нужно: вспомнил поэтов, которые не дожили до этой трибуны и чьё молчание он слышит лучше, чем аплодисменты зала. Это был не манифест изгнанника, а речь поэта, которому дали слово.
Что осталось
В Россию Бродский так и не вернулся. Умер в Нью-Йорке 28 января 1996 года, похоронен в Венеции — на острове Сан-Микеле. Но русский язык, на котором он писал до последнего, никуда не делся. Его поздние стихи — это разговор с языком, который остался с ним, когда всё остальное осталось по другую сторону границы.