… по прочтении его восхитительных стихов в альбоме (мисс Рейнольдс), а также пользуясь возможностью внести в оный свою скромную лепту
Чей дар — сия сладчайшая из лир?
Кто дивный ритм тебе продиктовал?
В каминной ли вкушаешь эликсир
Иль с Аполлоном всласть попировал?
Должно быть, с Музой не закончен спор:
Каких высот достигнешь, милый бард?
Кто видел твой горящий гневом взор, —
Тот ведает божественный азарт.
Ты ветру кубок портера поднес,
Бродягу пеной угостив сполна, —
Нежней пыльцы и солонее слез, —
Сам чашу лихо осушил до дна!
Что ж, за тебя пью с радостью кувшин
Анисовой, и темный мед, и джин!
Перевод О. Кольцовой
Сонет, написанный в день выхода мистера Ли Ханта из тюрьмы
Подумать только: в лживейшей стране
Честнейший Хант был заключен в тюрьму;
Душой свободен, судя по всему,
Он мог парить бы птицей в вышине.
Величья фаворит! Его вине
Несуществующей предлогов тьму
Нашли, чтоб подлость предпочесть уму.
О, нет! И благородство — не в цене!
Со Спенсером он мерился в мечтах,
Цветы сбирая славы и любви;
Он с Мильтоном взлетал во весь размах,
Чтоб отыскать владения свои,
Источник счастья. Кто измерил страх,
Когда мертво искусство, все — в крови?
Перевод В. Широкова
Сонет, написанный на вершине горы Бен Невис
Здесь, на вершине Невиса, урок
Ты преподай мне, Муза, громогласно!
Гляжу я в бездну — в ней туман залег.
Об аде столь же зыбко и неясно
И наше представление. Гляжу
Над головой, но клубы там все те же
Туманные. И так же, нахожу,
О рае, о самих себе, невежи,
Мы судим там, где не видать ни зги!
Вот под ногами скальные обломки.
Лишь только это слабые мозги
Осмыслить могут, — камни да потемки,
Конечно же, царят не только здесь,
Но мир душевный заполняют весь!
Перевод Е. Фельдмана
Спенсеровы строфы
Посвященные Чарльзу Армитиджу Брауну
I
Печальный, неулыбчивый и хмурый,
На редкость худосочен и лохмат,
Напоминал колючей шевелюрой
Чертополох, когда в наш летний сад
Зефиры легкокрылые летят.
На бороду там не было намека.
Густых морщин бесчисленный отряд
Чело его не бороздил жестоко.
Он был красив, как шаль, что привезли с Востока.
II
Не пил он пива и не пил вина,
Не ел он рыбы и не ел он птицы.
Была ему подливка не нужна,
И не были нужны ему девицы.
Спешил он от мужланов удалиться,
Чураясь недвусмысленных забав.
Душою пилигрима лишь водицы
Алкал он страстно, тело напитав
Одним лишь воздухом густых лесных дубрав.
III
В жаргоне городском не разбирался
И ни аза не смыслил в воровском.
Ни «Старым Томом» он не пробавлялся,
Ни джином, ни вином, ни коньяком.
Не получал от стража кулаком
И не присматривался он к девчонкам,
К евреечкам, что бегали кругом,
В особенности к их лодыжкам тонким,
И не прислушивался к каблучкам их звонким.
Перевод Е. Фельдмана
Сонет, написанный на странице
…, завершающей поэму Чосера «Цветок и Лист»
Поэма эта рощице сродни:
Переплелись ветвями чудо-строки,
Читателя остановив в истоке
Струи медвяной, льющейся в тени
Дерев; росою сбрызнут искони,
Он не задумывается о подоплеке
Мелодий коноплянки и о склоке
Других пернатых, проживая дни.
О, что за власть высокой простоты!
Что за порыв, влекущий величаво!
И я, изнемогая в жажде славы,
Готов застыть, с создателем на «ты»,
Среди травы, где нежные рыданья
Малиновки доносят упованья.
Перевод В. Широкова
Стансы
I
Ты говоришь «люблю», но твой
Ответ звучит столь отрешенно,
Как будто молится душа
В вечерних переливах звона.
Люби всей сутью!
II
Ты говоришь «люблю», — твое
С зарей сентябрьской сердце схоже.
Быть может, Купидон велел
Поститься в честь его построже?
Люби всей сутью!
III
Ты говоришь «люблю», — уста
Утех не обещают вскоре, —
Так изумительный коралл
Таит в себе ревниво море.
Люби всей сутью!
IV
Ты говоришь «люблю», — зачем
Столь робки рук твоих касанья!
Так в статуе не дрогнет жизнь
В ответ на жаркие лобзанья.
Люби всей сутью!
V
Речами, полными огня,
Улыбкой в жаркой благостыни,
Взываю, уврачуй меня
И в сердце заточи отныне!
Люби всей сутью!
Перевод О. Кольцовой
Спенсеру
О Спенсер! Обожатель твой лесник,
Пройдя твой лес, вчера с улыбкой милой
Просил, чтоб я, твоей подвигнут силой,
Впредь очищал английский мой язык.
Сказитель эльфов! Кто ж из нас достиг —
Из нас, живущих средь зимы постылой, —
Таких высот, как Феб золотокрылый,
Чтоб разливать веселье утра вмиг?
Кто может без упорного труда
Живить, как ты, свои произведенья?
Цветок из почвы долго пьет всегда,
Пока придет пора его цветенья.
Явись весной: из кожи буду лезть,
Ему на радость, а тебе на честь.
Перевод В. В. Левика
Стихи о русалочьей таверне
О, поэтов души, где бы
Ни дало Элизий небо,
Лучшей не найти наверно,
Чем Русалочья Таверна!
Было ль где хмельней дано
Вам Канарское вино?
Райский плод не слаще, нет,
Чем олений мой паштет!
Как он сделан, словно тут
Сам пирует Робин Гуд.
С Мэриан, своей подружкой,
Пьет из рога, пьет из кружки.
Но пропала без следа
Вывеска моя — куда?
Астролог старик пропажу
Отыскал, вписавши даже
На пергамент свой рассказ
Что он видел славных вас
Под моей средь звезд призывной
Вывеской, напиток дивный
Распивающих со смаком
Где-то там за Зодиаком.
О, поэтов души, где бы
Ни дало Элизий небо,
Лучшей не найти наверно,
Чем Русалочья Таверна!
Перевод М. А. Зенкевича
Стихи, написанные в Шотландии
Прожившему так мало бренных лет,
Мне довелось на час занять собою
Часть комнаты, где славы ждал поэт,
Не знавший, чем расплатится с судьбою.
Ячменный сок волнует кровь мою.
Кружится голова моя от хмеля.
Я счастлив, что с великой тенью пью,
Ошеломлен, своей достигнув цели.
И все же, как подарок, мне дано
Твой дом измерить мерными шагами
И вдруг увидеть, приоткрыв окно,
Твой милый мир с холмами и лугами.
Ах, улыбнись! Ведь это же и есть
Земная слава и земная честь!
Перевод С. Я. Маршака
Строки
В тиши, неслышимый, незримый,
Я ускользнул из рук любимой,
Бессильных в томности серебряного сна.
Кто скажет, зная их касанье,
Когда безумней обаянье:
Когда она жестока иль нежна?
Как влажен взгляд!
Как ласково уста манят,
Чаруя тонкий слух воображенья!
О, только тот ценить готов
Покой и зрелость нежных слов,
Кто любит без цепей, без пресыщенья.
Их звук, их сладостный закон, —
Как надо мною властен он!
Счастливый этот день рожден для ласки.
Вдали от суеты земной
Я знаю, небо надо мной
Заря оденет в солнечные краски.
Перевод В. В. Левика
Строки из письма
Здесь незаметно бегут вечера.
Налево гора,
Направо гора,
Река и речной песок.
Можно сесть
И со сливками съесть
Теплого хлеба кусок.
Один ручей
И другой ручей
Вращают колеса храбро.
В ручье лосось,
Чем пришлось,
Откармливает жабры.
Здесь дикий бор
И великий простор
Для охоты, пастьбы и порубки,
И у всех дорог
Золотистый дрок
Цепляется за юбки.
Бор высок,
В бору голосок
Нежно зовет кого-то;
А в поздний час
Веселье и пляс
На ровном лужке у болота.
Куда ни взгляни,
Кусты да плетни,
Дроздам недурная квартира.
Осиный дом —
В обрыве крутом,
Чтоб не было слишком сыро.
Ах и ах!
Маргаритки во рвах!
Примул раскрылись кубки!
Тронешь бутон,
И навстречу он
Протягивает губки.
Я даром отдам
Всех лондонских дам
И критиков-сморчков,
Чтобы здесь на лугу
Валяться в стогу
И вспугивать пестрых сверчков.
Как сладко поле проходить, где веет тишиной,
Где слава одержала верх в бою за край родной,
Иль — вересковой пустошью, где был друидов стан,
А нынче мох седой шуршит и царствует бурьян.
Все знаменитые места бессчетно тешат нас,
О них сказанья повторять мы можем сотни раз,
Но сладостней отрады нет, неведомой дотоль,
Чем иссушающая рот божественная боль,
Когда по торфу и песку волочится ходок
И по кремням прибрежных скал бредет, не чуя ног,
Бредет к лачуге иль дворцу, дабы воздать поклон
Тому, кто вживе был велик и славой умерщвлен.
Багульник трепеща вознес лучистые цветы,
И солнце песенке юлы внимает с высоты,
Ручьи лобзают стрелолист у плоских берегов,
Но медленных, тоскливых вод невнятен слабый зов.
Закат за черным гребнем гор потоки крови льет,
Ключи сочатся из пещер, из темных недр болот,
Как бы дремля, парят орлы средь синевы пустой,
Лесные голуби кружат над гробовой плитой,
Но вечным сном заснул поэт, и вещий взор ослеп, —
Так пилигрим усталый спал, найдя в пустыне склеп.
Порой, — душа еще дитя, что мудрости полно,
Но сердце барда мир забыл, вотще стучит оно.
О, если б снова мог прожить безумец полдень свой
И до заката опочить, но все пропеть с лихвой!
Он в трепет бы привел того, чей дух всегда в пути,
Кто колыбель певца сумел на севере найти.
Но краток срок, недолог взлет за грань тщеты земной,
Из жизни горькой и благой в надзвездный мир иной;
Недолог взлет и краток срок, — там дольше быть нельзя,
Не то забудется твоя скудельная стезя.
Как страшно образ потерять, запомненный в былом,
Утратить брата ясный взгляд, бровей сестры излом!
Вперед, сквозь ветер! И вбирай палящий колорит;
Он жарче и мощней того, что на холстах горит!
Виденья прошлого живят былую смоль кудрей,
Седины скудные ярят и гонят кровь быстрей.
Нет, нет! Не властен этот страх! И, натянув канат,
Ты счастлив, чуя, как рывком тебя влечет назад.
Блажной, на водопад воззрев, ты в следующий миг
Заметы памяти твоей уже почти постиг;
Ты их читаешь в царстве гор, пристроясь на углу
Замшелой мраморной плиты, венчающей скалу.
Хоть прочен якорь, но всегда паломник в путь готов,
Он мудрость в силах сохранить, бредя в стране хребтов,
И зыбку гения сыскать средь голых, черных гор,
И не сомкнуть глаза души, не замутить свой взор.
Перевод Арк. Штейнберга
Студеный вихрь проносится по логу
Студеный вихрь проносится по логу,
Рвет на откосе черные кусты;
Морозные созвездья с высоты
Глядят на дальнюю мою дорогу.
Пусть этот ветер крепнет понемногу,
И шелестят опавшие листы,
И леденеет серебро звезды,
И долог путь к домашнему порогу,
Я полон тем, что слышал час назад, —
Что дружбе нашей вечер этот хмурый:
Передо мною Мильтон белокурый,
Его Ликид, оплаканный как брат,
Петрарка верный с милою Лаурой —
Зеленый, девичий ее наряд.
Перевод Б. Дубина
Томасу Китсу
Ах, если бы ты только знал,
Кого я встретил,
Карабкаясь по склонам скал
Сквозь дождь и ветер!
Я Мэри отгадать прошу,
Но по секрету
Скажу — пером не опишу
Картину эту.
Где под скалой бежит ручей,
Под мрачной высью,
Я вдруг увидел Лошадей,
Бежавших рысью.
Тогда узнать помчался я
Чуть не галопом,
Что там за люди вдоль ручья
Гарцуют скопом.
Качался первый на седле
Кудрявый Вилли,
И, как пожар на корабле,
Кудряшки были.
Мать Пегги ехала за ним,
А следом Пегги
И братец Роб — путем одним,
В согласном беге.
Спасался каждый под плащом, —
Лились потоки.
Взор Пегги чем-то был смущен,
Алели щеки.
Она, легко держась верхом,
Следила взглядом
За миловидным женихом,
Трусившим рядом.
Я, видно, ввел родню во гнев,
Раз юный Том
Проехал мимо, покраснев,
С открытым ртом.
Ах, Мэри! Все они домой
Спешили вместе,
Беспечный и веселый рой,
Под стать невесте.
Им хорошо спешить домой
Хоть в дождь, хоть в слякоть.
У Пегги свадьба, Боже мой!
Как мне не плакать?
Перевод Игн. Ивановского
Чаттертону
О Чаттертон! О жертва злых гонений!
Дитя нужды и тягостных тревог!
Как рано взор сияющий поблек,
Где мысль играла, где светился гений!
Как рано голос гордых вдохновений
В гармониях предсмертных изнемог!
Твой был восход от смерти недалек,
Цветок, убитый стужей предосенней.
Но все прошло: среди других орбит
Ты сам звездой сияешь лучезарной,
Ты можешь петь, ты выше всех обид
Людской молвы, толпы неблагодарной.
И, слез не скрыв, потомок оградит
Тебя, поэт, от клеветы коварной.
Перевод В. В. Левика
Фрагмент оды Майе
написанный майским днем 1818 года
О, Мать Гермеса, вечно молодая!
Воспеть смогу ль тебя, скажи мне, Майя?
Как некогда тебя воспела Байя?
По-старосицилийски воспевая,
Добьюсь тебя ль? Или тебе понятен
Лишь тот мотив, что грекам был приятен,
Великий стих, что малому народу
Их барды, умирая, завещали?
Дай мне их силу, и, тебе в угоду,
Я тихо пропою, чтоб услыхали
Ее лишь примулы, кусочек неба
И колосок на полосе несжатой,
И в песне удалось излиться мне бы
Одной лишь простотой своей богатой.
Перевод Е. Фельдмана
Что ж, по горам и по долам
Что ж, по горам и по долам,
Через ручей и в Долиш —
Отведать пышек у пышных дам,
К другому — не приневолишь.
Надутой Бетти (чтоб я так жил) —
Юбчонки тряслись над бездной —
Сказал я: «Я — Джек, если ты будешь Джил».
Села в траву любезно.
«Ах, кто-то идет, кто-то идет!»
«То — ветер», — сказал я железно.
Без криков, гугни и прочих хлопот
Легла на траву любезно.
«Ах, кто-то здесь и кто-то там!»
Сказал я: «Заткнись, холера!»
И она заткнулась, и лежала без драм,
Поддатая, как Венера.
О, кто на ярмарку в Долиш не мчал,
О, кто не менялся целью?
О, кто маргаритки усердно не мял,
Считая весь луг постелью?