Как зажигательным стеклом
Стекляня каски блеск, мой взгляд
Следит, как в ней войска горят
И розовеет дальний дом.
Труба, мосты, гремучий лед…
Не Пруссии ли то поля?
И вдруг, дыханье веселя, —
Сухой Флоренции пролет.
Пока идут… О, катер Мурр,
Johannisberger Kabinett!
Лак пролит на скользящий свет, —
И желтым хлынул с лип H-dur.
Мне гейзером опять хотеть…
Вдруг капнула смолой слеза,
Что я смотрел в твои глаза,
А не в магическую медь.
Слоновой кости страус поет
Слоновой кости страус поет:
— Оледенелая Фелица! —
И лак, и лес, Виндзорский лед,
Китайский лебедь Бердсли снится.
Дощечек семь. Сомкни, не вей!
Не иней — букв совокупленье!
На пчельниках льняных полей
Голубоватое рожденье.
Прикосновенье лунных пальцев
Прикосновенье лунных пальцев…
Вставай, лунатик, в путь-дорогу.
Дорога — чище серебра,
Белеет Ева из ребра,
Произрастают звери, птицы,
Цветы сосут земную грудь.
Все, что свечой в субботу снится,
Ты можешь в небо окунуть.
Закладка. Радуга. Молебен.
Ковчег строгает старый Ной,
И день простой уже не беден —
Играет радостью иной.
В окошко зорю мирозданья
Пронзает школьникам петух.
О, первых почек клейкий дух,
О, раннее в росе свиданье!
Приземисто краснея
Приземисто краснея, глаз
Траншеи тускло озаряет.
Какой неслыханный рассказ
Глухая пушка повторяет?
Висит туман янтарево,
Столбом тускнеет зарево,
Клокочет в колбе варево,
Из-за моря нам марево.
Свары, ссоры,
Схватки, своры,
Шпоры, шоры
И барабан, барабан, барабан…
А люди тонки и стройны,
Неколебимы и высоки,
Как будто стеклами войны
Стекли бушующие соки.
Гляди в продольные глаза:
Не в сером вечере гроза, —
Блестит каюта на востоке.
Когда вы сидели на кресле, я думал, я думал,
я думал:
Зачем этот стан, эти ноги и ребра не могут
прижаться,
Зачем не могу я погладить затылок, и плечи, и щеки,
Зачем не измерить, целуя, длину протянувшего тела,
Не вычерпать воду озер, где испуганно «да»
рассмеялось?
И в город — начало конца — лазутчики тихо
вползали.
О, этот завтрак так похож
О, этот завтрак так похож
На оркестрованные дни,
Когда на каждый звук и мысль
Встает, любя, противовес:
Рожок с кларнетом говорит,
В объятьях арфы флейта спит,
Вещает траурный тромбон —
Покойникам приятен он.
О, этот завтрак так похож
На ярмарочных близнецов:
Один живот, а сердца два,
Две головы, одна спина…
Родились так, что просто срам,
И тайна непонятна нам.
Буквально вырази обмен —
Базарный выйдет феномен.
Ты просыпался — я не сплю,
Мы два крыла — одна душа,
Мы две души — один творец,
Мы два творца — один венец…
Зачем же заперт чемодан
И взят на станции билет?
О, этот завтрак так похож
На подозрительную ложь!
Невидимого шум мотора
Невидимого шум мотора,
За поворотом сердце бьется.
Распирает муза капризную грудь.
В сферу удивленного взора
Алмазный Нью-Йорк берется
И океанский, горный, полевой путь.
Раскидав могильные обломки,
Готова заплакать от весны незнакомка,
Царица, не верящая своему царству,
Но храбро готовая покорить переулок
И поймать золотую пчелу.
Ломаны брови, ломаны руки,
Глаза ломаны.
Пупок то подымается, то опускается…
Жива! Жива! Здравствуй!
Недоверие, смелость,
Желание, робость,
Прелесть перворожденной Евы
Среди австралийских тростников,
Свист уличного мальчишки,
И ласточки, ласточки, ласточки.
Неведомый купальщик
Купается тайком.
Он водит простодушно
Обиженным глазком.
Напрасно прикрываешь
Стыдливость наготы —
Прохожим деревенским
Неинтересен ты.
Перекрестился мелко,
Нырнул с обрыва вниз…
А был бы ты умнее,
Так стал бы сам Нарцисс.
И мошки, и стрекозы,
И сельский солнцепек…
Ты в небо прямо смотришь
И от земли далек…
Намек? Воспоминанье?
Все тело под водой
Блестит и отливает
Зеленою слюдой.
Держи скорей налево
И наплывешь на мель!..
Серебряная бьется
Форель, форель, форель!..
На улице моторный фонарь
На улице моторный фонарь
Днем. Свет без лучей
Казался нездешним рассветом.
Будто и теперь, как встарь,
Заблудился Орфей
Между зимой и летом.
Надеждинская стала лужайкой
С загробными анемонами в руке,
А Вы, маленький, идете с Файкой,
Заплетая ногами, вдалеке, вдалеке.
Собака в сумеречном зале
Лает, чтобы Вас не ждали.
На составные части разлагает
На составные части разлагает
Кристалл лучи — и радуга видна,
И зайчики веселые живут.
Чтоб вновь родиться, надо умереть.
Я вышел на крыльцо; темнели розы
И пахли розовою плащаницей.
Закатное малиновое небо
Чертили ласточки, и пруд блестел.
Вдали пылило стадо. Вдруг я вижу:
Автомобиль несется как стрела
(Для здешних мест редчайшее явленье),
И развевается зеленый плащ.
Я не поспел еще сообразить,
Как уж смотрел в зеленые глаза,
И руку жали мне другие руки,
И пыльное усталое лицо
По-прежнему до боли было мило.
— Вот я пришел… Не в силах… Погибаю.
Наш ангел превращений отлетел.
Еще немного — я совсем ослепну,
И станет роза розой, небо небом,
И больше ничего! Тогда я прах
И возвращаюсь в прах! Во мне иссякли
Кровь, желчь, мозги и лимфа. Боже!
И подкрепленья нет и нет обмена!
Несокрушимо окружен стеклом я
И бьюсь как рыба! «А зеленый плащ?»
— Зеленый плащ? Какой? — «Ты в нем приехал».
— То призрак, — нет зеленого плаща. —
Американское пальто от пыли,
Перчатки лайковые, серый галстук
И кепка, цветом нежной rose champagne,
«Останься здесь!» — Ты видишь: не могу!
Я погружаюсь с каждым днем все глубже! —
Его лицо покрылось мелкой дрожью,
Как будто рядом с ним был вивисектор.
Поцеловал меня и быстро вышел,
Внизу машина уж давно пыхтела.
Дней через пять я получил письмо,
Стоял все тот же странный штемпель: «Гринок».
— Я все хотел тебе писать, но знаешь,
Забывчивость простительна при счастье,
А счастье для меня то — Эллинор,
Как роза — роза и окно — окно.
Ведь, надобно признаться, было б глупо
Упрямо утверждать, что за словами
Скрывается какой-то «высший смысл».
Итак, я — счастлив, прямо, просто — счастлив.
Приходят письма к нам на пятый день.
Меркурий, Меркурий
Меркурий, Меркурий,
Черных курей зарежем.
Рудокоп с ногами крылатыми,
Рулевой задумчиво-юный,
Ходок по морям и по небу,
Безбородый Никола,
Офеня небесный,
Без брони, без пики архангел,
Шапка есть у тебя невидимка,
Посошок волшебный,
Учишь купцов торговать,
Корабельщиков плавать,
Поэтам нагоняешь сон,
Развязываешь воображенье,
Связываешь несвязуемое,
Изобретать ты учишь,
Выходить из положения,
Отталкиваться от земли
И снова к ней прикасаться.
Покой тебе ненавистен,
Умершим ты даешь мудрость.
В любви ты учишь уловкам,
Ревности, нежности,
Ссорам и примиренью,
Переходам к последней победе.
Ты переменчив, как радуга,
Твой день — посереди недели, —
Катись в любую сторону.
Серо ивы клонятся,
Сиро девы клонятся,
Прошуршала конница
Шумом бесшумным.
Ветер узаконится,
Крылья узаконятся, —
Веди, бледноколонница,
К думам бездумным.
Пастух и хранитель серебряных полей,
На горячую маковку молоко пролей!
Кто скрижали понимает
Кто скрижали понимает,
Кто благую весть узнает,
Тот не удивляется.
По полям пятнистым идя
И цветущий крест увидя,
Сердцем умиляется.
Разомкнулись вес и мера,
У креста стоит Венера,
Очи томно кружатся.
По морю дымятся флоты,
Пташек мартовских полеты
Раздробила лужица.
Нисхожденье — состраданье,
Восхожденье — обладанье
Огибают струями.
О, святейший день недели,
Чтоб не пили и не ели —
Жили поцелуями.
Как недобитое крыло
Как недобитое крыло,
Висит модель: голландский ботик.
Оранжерейное светло
В стекле подобных библиотек.
Вчерашняя езда и нож,
И клятвы в диком исступленьи
Пророчили мне где-то ложь,
Пародию на преступленье…
Узнать хотелось… Очень жаль…
Но мужественный вид комфорта
Доказывал мне, что локаль
Не для бесед такого сорта.
Вы только что ушли, Шекспир
Открыт, дымится папироса…
«Сонеты»!! Как несложен мир
Под мартовский напев вопроса!
Как тает снежное шитье,
Весенними гонясь лучами,
Так юношеское житье
Идет капризными путями!
Двенадцать — вещее число
Двенадцать — вещее число,
А тридцать — Рубикон:
Оно носителю несло
Подземных звезд закон.
Раскройся, веер, плавно вей,
Пусти все планки в ход.
Животные земли, огней,
И воздуха, и вод.
Стихий четыре: север, юг,
И запад, и восток.
Корою твердой кроет друг
Живительный росток.
Быть может, в щедрые моря
Из лейки нежность лью, —
Возьми ее — она твоя.
Возьми и жизнь мою.
Довольно. Я любим
Довольно. Я любим. Стоит в зените
Юпитер неподвижный. В кабинет
Ко мне вошел советник тайный Гете,
Пожал мне руку и сказал: «Вас ждет
Эрцгерцог на бостон. Кольцо и якорь».
Закрыв окно, я потушил свечу.
Воздушную и водяную гладь
Воздушную и водяную гладь
Не одинаковым разбить полетам, —
Зачем крылатым тяжести желать?
Зачем ползучим делаться пилотом?
О девочка, не думая, резвясь,
Себя бездушной массе ты вручила.
Где соответствие? Какая связь,
Когда в одном легчайшем легким сила?
И брызги к небу, слезы и укор, —
Они, поверь, из сердца, не из моря,
Но их ведь ждал твой удивленный взор,
Когда летел, певучим брызгам вторя.
Из пара влага — плодовитый дождь.
Приблизятся назначенные сроки,
И ты увидишь из нездешних рощ,
Что не прошли жестокие уроки.
Веселенькую! Ну, привольно
«Веселенькую! Ну, привольно!»
В клетке запел слепой скворец.
Ты помнишь? — Нет, совсем не больно! —
И в ванну падает отец.
Но в высоту ли, в глубину ли
Забагровел седой прыгун,
Когда пеленки затянули
Глухую муть глазных лагун?
Вспорхну я выдуманным пухом,
Пускай гниет смешной старик.
По озеру, под легким духом
Плывут подтяжки и парик…
И бросилась к щекам щетина —
Небритого гниенья сад, —
На зелень зазывает тина,
Но не поднять ноги назад.
Одна уступка разделенью…
Держите крепче! Я пропал!..
Но эти дни меж днем и тенью!
Бессчетный счет московских шпал!…
Беременная Рая
Беременная Рая,
Субботу приготовь:
Все вымети,
Все вычисти,
Чтоб оживились вновь
Мы запахами рая.
О, елка, о, ребята.
О, щука, о, чеснок.
Не выразить,
Не высказать,
Как жребий наш высок,
Как наша жизнь богата.
Ну, опустите полог.
Считай: рабочих шесть,
А день седьмой,
А день святой
На то у Бога есть,
Чтобы покой был долог.
Теперь гут нахт, тушите свечи
До деловой, житейской встречи.
Я чувствую
Я чувствую: четыре
Ноги, и все идут.
Острей, прямей и шире
Глаза мои глядят.
Двойное сердце бьется
(Мое или твое?),
Берется и дается
Обоими сполна.
Коричневым наливом
Темнеет твой зрачок,
А мой каким-то дивом
Сереет, как река.
Тесней, тесней с любимым!
Душа, и плоть, и дух, —
И встанешь херувимом,
Чудовищем небес.
Я мог бы
Я мог бы!.. мертвые глаза
Стеклянятся в прорезах узких,
И ни усмешка, ни слеза
Не оживят их отблеск тусклый…
Целую… ближе… грудь тепла…
Ни содрогания, ни пульса…
Минута в вечность протекла…
Непререкаемо искусство!
Я мог бы!.. в комнате своей
Встаете Вы. Луна ущербна.
Сомнамбулических очей
Недвижен взгляд. Утихло сердце —
Проспект, мосты, и сад, и снег —
Все мимо… Незаметно встречных…
Автоматический свой бег
Остановили… Дверь и свечи…
Я мог бы, мог!.. Напрасный бред!
Надежде верить и не верить,
Томительно ловить ответ
В твоих глазах прозрачно серых,
Взлетать и падать… Жар и лед…
Живое все — блаженно шатко. —
Таких восторгов не дает
Каббалистическое счастье.