Архив стихотворений Михаила Кузмина

Я белым камнем этот день отмечу.
Мы были в цирке и пришли уж поздно:
На всех ступенях зрители теснились.
С трудом пробились с Манлием мы к месту.
Все были налицо: сенат, весталки;
Лишь место Кесаря еще пустело.
И, озирая пестрые ступени,
Двух мужей я заметил, их глаза
Меня остановили… я не помню:
Один из них был, кажется, постарше
И так смотрел, как заклинатель змей, —
Глаз не сводил он с юноши, тихонько,
Неслышно говоря и улыбаясь…
А тот смотрел, как будто созерцая
Незримое другим, и улыбался…
Казалось, их соединяла тайна…
И я спросил у Манлия: «Кто эти? »
— Орозий-маг с учеником; их в Риме
Все знают, даже задавать смешно
Подобные вопросы… тише… цезарь. —
Что будет, что начнется, я не знаю,
Но белым камнем я тот день отметил.

Что ж делать, что ты уезжаешь
И не могу я ехать за тобой следом?
Я буду писать тебе письма
И ждать от тебя ответов,
Буду каждый день ходить в гавань
И смотреть, как корабли приходят,
И спрашивать о тех городах, где ты будешь,
И буду казаться веселым и ясным,
Как нужно быть мудрецу и поэту.
Накоплю я много поцелуев,
Нежных ласк и изысканных наслаждений
К твоему приезду, моя радость,
И какое будет счастье и веселье,
Когда я тебя на палубе завижу
И ты мне махнешь чем-нибудь белым.
Как мы опять в мой дом поедем
Среди садов тенистого предместья,
Будем опять кататься по морю,
Пить терпкое вино в глиняных кувшинах,
Слушать флейты и бубны
И смотреть на яркие звезды.
Как светел весны приход
После долгой зимы,
После разлуки — свиданье.

Тихо в прохладном дому у философа Манлия Руфа,
Сад — до тибурских ворот.
Розы там в полном цвету, гиацинты, нарциссы и мята,
Скрытый журчит водомет.
В комнатах окна на юг (на все лето он Рим покидает),
Трапеза окнами в сад.
Часто заходят к нему из сената степенные мужи,
Мудрые речи ведут!
Часто совета спросить забегают и юноши к Руфу:
Он — как оракул для них.
Галлий — знаток красоты; от раба до последней безделки —
Все — совершенство в дому,
Лучше же нет его книг, что за праздник пытливому духу!
Вечно бы книги читал!
Ласков Манлий со мной, но без крайности, без излияний:
Сдержанность мудрым идет.

Читаю ли я «Флор и Бланшефлор»,
Брожу ль за Дантом по ступеням ада,
Иль Монтеверди, смелых душ отрада,
Меня пленяет, как нездешний хор.

Плетет ли свой причудливый узор
Любви и подвигов Шехеразада,
Иль блеск осенний вянущего сада
К себе влечет мой прихотливый взор,

Эроса торс, подростки Ботичелли
Иль красота мелькнувшего лица, —
То вверх, то вниз, как зыбкие качели,
Скользящие мечтанья мудреца, —

Приводят мне на мысль одно и то же:
Что светлый взор твой мне всего дороже.

Солнце, ты слышишь меня? я клянуся великою клятвой:
Отныне буду смел и скор.
Солнце, ты видишь меня? я целую священную землю,
Где скорбь и радость я узнал.
Смерть, не боюсь я тебя, хоть лицом я к лицу тебя встретил,
Ведь радость глубже в нас, чем скорбь.
Ночь! Мне не страшен твой мрак, хоть темнишь ты вечернее небо;
К нам день святой опять придет!
Всех призываю я, всех, что ушли от нас в мрак безвозвратный,
И тех, чья встреча далека;
Вами, любимыми мной, и которых еще полюблю я,
Клянуся клятвою святой.
Радостный буду герой, без сомнений, упреков и страха,
Орлиный взор лишь солнце зрит.
Я аргонавт, Одиссей, через темные пропасти моря
В златую даль чудес иду.

Сегодня утром встал я странно весел,
И легкий сон меня развел со скукой.
Мне снилось, будто с быстрою фелукой
Я подвигаюсь взмахом легких весел.

И горы (будто чародей подвесил
Их над волнами тайною наукой)
Вдали синели. Друг мой бледнорукий
Был здесь со мной, и был я странно весел.

Я видел остров в голубом тумане,
Я слышал звук трубы и коней ржанье,
И близко голос твой и всплески весел.

И вот проснулся, все еще в обмане,
И так легко мне от того свиданья,
Как будто крылья кто к ногам привесил.

С чем сравню я тебя, тайной любви огонь?
Ты стрела из цветов, сладкую боль с собой
Нам всегда ты несешь; ты паутины сеть, —
Льву ее разорвать нельзя.

Аргус ты и слепец, пламя и холод ты,
Кроткий, нежный тиран, мудрость безумья ты,
Ты — здоровье больных, буря спокойная,
Ты — искатель цветных камней.

Тихо все в глубине; сердце как спит у нас:
Эрос, меткий стрелок, сердце пронзит стрелой
Славно луч заблестит алой зари дневной.
Мрак ночной далеко уйдет.

Все сияет для нас, блеском залито все,
Как у лиры струна, сердце забьется вдруг,
Будто факел зажгли в царском хранилище, —
Мрак пещеры убит огнем.

Эрос, факел святой, мрак разогнал ты нам,
Эрос, мудрый стрелок, смерть и отраду шлешь,
Эрос, зодчий-хитрец, храмы созиждешь ты,
Ты — искатель цветных камней.

Пришли ко мне странники из пустыни,
Пришли ко мне гости сегодня,
Они были вестники благостыни
И вестники гнева Господня.
И сели под дубом мы в тень у дома,
Чтоб им отдохнуть от скитаний,
И в лицах читал я их казнь Содома
За дерзостность ярых желаний.
«Не снесть, — подумал я, — жителям града,
Не снесть красоты лучистой;
Какая безумцам грозит награда,
Когда любовь будет нечистой?
Напрасно Лот дочерей предложит —
Ему самому пригодятся.
Огню же, что мозг их и кости гложет,
От ангелов только уняться».
Молил я ангелов о прощеньи,
И благостны были их лица,
Но чем лучезарней будет явленье,
Яснее тем гнева зарницы.
Я утром, предчувствуя страх и горе,
Взглянул на соседей долину.
Сквозь дым на рассвете блестело море,
Блестело оно к Еглаину.
На месте, где были дома с садами,
Лишь волны спокойно плещут,
Да птицы, высоко летя стадами,
От солнца невидного блещут.

Любим тобою я — так что мне грозы?
Разлука долгая — лишь краткий миг,
Я головой в печали не поник:
С любовью — что запреты? что угрозы?

Я буду рыцарь чаши, рыцарь розы,
Я благодарный, вечный твой должник.
Я в сад души твоей с ножом проник,
Где гнулись ждавшие точила лозы.

И время будет: в пьяное вино
Любовь и слезы дивно обратятся.
Воочию там ты и я — одно;

Разлука там и встреча примирятся.
Твоя любовь — залог, надежда блещет,
Что ж сердце в страхе глупое трепещет?

Не во сне ли это было,
Что жил я в великой Александрии,
Что меня называли Евлогий,
Катался по зеленому морю,
Когда небо закатом пламенело?
Смотрелся в серые очи,
Что милее мне были
Таис, Клеопатр и Антиноев?
По утрам ходил в палестру
И вечером возвращался в свой дом с садами,
В тенистое и тихое предместье?
И слышался лай собак издалека?
Что ходил я в темные кварталы,
Закрывши лицо каракаллой,
Где слышалось пенье и пьяные крики
И пахло чесноком и рыбой?
Что смотрел я усталыми глазами,
Как танцовщица пляшет «осу»,
И пил вино из глиняного кубка,
И возвращался домой одиноким?
Не во сне ли тебя я встретил,
Твои глаза мое сердце пронзили
И пленником повлекли за собою?
Не во сне ль я день и ночь тоскую,
Пламенею горестным восторгом,
Смотря на вечерние зори,
Горько плачу о зеленом море
И возвращаюсь домой одинокий?

Ко мне сошел
блаженный покой.
Приветствовать ли мне тебя,
сын сна,
или страшиться?
И рассказам о кровавых битвах
там, далеко,
где груды мертвых тел
и стаи воронов под ярким солнцем,
внимаю я
равнодушно.
И повести о золотом осле,
столь дорогой мне,
смеху Вафилла кудрявого,
Смердиса пенью,
лирам и флейтам
внимаю я
равнодушно.
На коней белогривых с серебряной сбруей,
дорогие вазы,
золотых рыбок,
затканные жемчугом ткани
смотрю я
равнодушно.
И о бедственном дне, когда придется
сказать «прости» милой жизни,
вечерним зорям,
прогулкам веселым,
Каноггу трижды блаженному,
я думаю
равнодушно.
Не прислушиваюсь я больше к твоим шагам,
не слежу зорким ревнивым глазом
через портик и сад
за твоею в кустах одеждой
и даже,
и даже
твой светлый взор
серых под густыми бровями глаз
встречаю я
равнодушно.