Архив стихотворений Михаила Кузмина

Тщетно жечь огонь на высокой башне,
Тщетно взор вперять в темноту ночную,
Тщетно косы плесть, умащаться нардом,
Бедная Геро!

Слышишь вихря свист? слышишь волн стенанье?
Грозен черный мрак, распростерт над морем.
Что белеет там средь зыбей бездонных —
Пена иль милый?

«Он придет, клянусь, мой пловец бесстрашный!
Сколько раз Леандр на огонь условный,
К зимним глух волнам, рассекал рукою
Глубь Геллеспонта!»

Он придет не сам, но, волной влекомый,
Узришь труп его на песке прибрежном:
Бледен милый лик, разметались кудри,
Очи сомкнулись.

Звонче плач начни, горемыка Геро,
Грудь рыданьем рви — и заропщут горы,
Вторя крику мук и протяжным воплям
Эхом послушным.

«Меркни, белый свет, угасай ты, солнце!
Ты желтей, трава, опадайте, листья:
Сгибнул нежный цвет, драгоценный жемчуг
Морем погублен!

Как мне жить теперь, раз его не стало?
Что мне жизнь и свет? безутешна мука!
Ах, достался мне не живой любовник, —
Я же — живая!

Я лобзанье дам, но не ждать ответа;
Я на грудь склонюсь — не трепещет сердце,
Крикну с воплем я: «Пробудись, о милый!» —
Он не услышит!

Лейся, жизнь моя, в поцелуях скорбных!
Током страстных слез истекай, о сердце!
В мой последний час нацелуюсь вволю
С бледным Леандром!»

Лишь прощаясь, ты меня поцеловала
И сказала мне: «Теперь прощай навек!»
О, под век твоих надежное забрало
Ни один не мог проникнуть человек.
Светел образ твой, но что за ним таится?
Рай нам снится за небесной синевой.
Если твой я весь, простится, о, простится,
Что когда-то я не знал, что весь я твой.
Вот душа моя ужалена загадкой,
И не знаю я, любим иль не любим,
Но одним копьем, одной стрелою сладкой
Мы, пронзенные, любви принадлежим.
Лишь одно узнал, что ты поцеловала
И сказала мне: «Теперь прощай навек».
Но под век твоих надежное забрало
Ни один не мог проникнуть человек.

Водительница Одигитрия!
Ты в море движешь корабли,
Звездой сияешь нам вдали,
Далеко от родной земли!
Ведешь Ты средь камней и скал,
Где волны воют, как шакал,
Где рок смертельный нас искал, —
Ты же из бури, пучины, погибели, рева,
Выведешь к пристани нас, Одигитрия Дева!

Водительница Одигитрия!
Ты воинство ведешь на бой,
И ратные — сильны Тобой,
На смерть готов из них любой.
Стучат блаженные мечи!
И воздух жарок, как в печи,
А в небе светлые лучи!
Ты не допустишь детей до последнего срама.
Ты распростерла над ними Свою орифламму!

Водительница Одигитрия!
Ты целым возвратишь царя,
Ты миру — красная заря!
Ты не сгораешь, век горя!
Победа дастся в свой черед:
Как знамя, с нами Мать идет, —
И вражий клонится народ.
Ты нам — охрана, победа, защита и сила,
Оком Своим Ты враждебные рати скосила!

Водительница Одигитрия!
Помазан не был я царем,
Мне дан лишь жизни злой ярем:
Не сами мы судьбу берем.
Но я, как странник, страха полн,
Грозит разбиться утлый челн,
И как спастись от ярых волн?
Ты приведешь меня в тихую, сладкую воду,
Где я узнаю покорности ясной свободу.

Боги, что за противный дождь!
День и ночь он идет, гулко стуча в окно.
Так, пожалуй, мне долго ждать,
Чтобы крошка Фотис в садик ко мне пришла.
Страшно ноги смочить в дожде,
Чистой туники жаль, жаль заплетенных кос.
Можно ль мне на нее роптать:
Дева — нежный цветок, так ей пристало быть.
Я — мужчина, не хрупкий я,
Что на воду смотреть? Туч ли бояться мне?
Плащ свой серый накину вмиг,
В дом Фотис постучусь, будто пришлец чужой.
То-то смеху и резвых игр,
Как узнает меня, кудри откроет мне!
Что, взял, гадкий, ты, гадкий дождь?
Разве я не хитрец? кто не хитер в любви?
Стукнул в двери моей Фотис —
Мать мне открыла дверь, старую хмуря бровь.
«Будет дома сидеть Фотис, —
В сад к подруге пошла: разве ей страшен дождь?»

В ранний утра час покидал я землю,
Где любовь моя не нашла награды,
Шуму волн морских равнодушно внемлю,
Парус направлен!

Твой последний взгляд, он сильней ограды,
Твой последний взгляд, он прочней кольчуги,
Пусть встают теперь на пути преграды,
Пусть я отравлен!

Вот иду от вас, дорогие друга,
Ваших игр, забав соучастник давний;
Вдаль влекут меня неудержно дуги
Радуг обетных.

Знаю, видел я, что за плотной ставней
Взор ее следил, затуманен дремой,
Но тоска моя, ах, не обрела в ней
Взоров ответных.

О, прощай навек! кораблем влекомый,
Уезжаю я, беглеца печальней,
Песне я внемлю, так давно знакомой,
Милое море!

Что я встречу там, за лазурью дальней:
Гроб ли я найду иль ключи от рая?
Что мне даст судьба своей наковальней,
Счастье иль горе?

С тех пор всегда я не один,
Мои шаги всегда двойные,
И знаки милости простые
Дает мне Вождь и Господин.
С тех пор всегда я не один.

Пускай не вижу блеска лат,
Всегда твой образ зреть не смею —
Я в зеркале его имею,
Он так же светел и крылат.
Пускай не вижу блеска лат.

Ты сам вручил мне этот дар,
И твой двойник не самозванен,
И жребий наш для нас не странен —
О ту броню скользнет удар.
Ты сам вручил мне этот дар.

Когда иду по строкам книг,
Когда тебе слагаю пенье,
Я знаю ясно, вне сомненья,
Что за спиною ты приник,
Когда иду по строкам книг.

На всякий день, на всякий час —
Тебя и дар твой сохраняю,
Двойной любовью я сгораю,
Но свет один из ваших глаз
На всякий день, на всякий час.

Сестры, о сестры! судьба злая,
Спрячусь куда я твоих стрел?
Горя не чая, к нему шла я,
Срок жгучей страсти меж тем зрел.
Я потеряла покой ночи,
Я потеряла покой дней,
Дома скрываться уж нет мочи,
Страстью гонимой, судьбы злей.
Выйду на площадь, скажу сестрам
(Пусть подивятся, подняв бровь!),
Как пронзена я мечом острым,
Яда лютее моя кровь!
Милое имя, язык странный,
Лепет невнятный — твоя речь.
Голос твой звонкий — призыв бранный,
Светлые взоры — любви меч!
О, я сгораю, где тень рощи?
Где ты, прозрачный лесной ключ?
Пение птиц мне бичей жестче,
Как беспощаден дневной луч!

С каждым мерным поворотом
Приближаюсь к милой цели.
Эти тучки пролетели
И скользнули легким летом
На стене ли? на лице ли?

За окошком запотелым
Чащи леса реже, реже…
И, как встарь, надежды свежи:
Вот увидишь, тело с телом,
Что любовь и ласки — те же.

Сплю, и ты встаешь мечтаньем,
Наяву все ты же в сердце.
Истомлен я ожиданьем:
Скоро ль сладостным свиданьем
Запоет знакомо дверца
И прерву твой сон лобзаньем.

Пусть сотней грех вонзался жал,
Пусть — недостоин,
Но светлый воин меня лобзал —
И я спокоен.

Напрасно бес твердит: «Приди:
Ведь риза — драна!»
Но как охрана горит в груди
Блаженства рана.

Лобзаний тех ничем не смыть,
Навеки в жилах;
Уж я не в силах как мертвый быть
В пустых могилах.

Воскресший дух неумертвим,
Соблазн напрасен.
Мой вождь прекрасен, как серафим,
И путь мой — ясен.

Опять «прощай», опять иду,
Когда ж покой и мир найду?
Но не клоню я взоров вниз, —
Со мной она, со мной Фотис.
Ну, кормщик, снасти подбирай,
Прощай, Корфу, веселый рай!
Шуми, волна, домой, домой!
Мне песню прежнюю запой!
И всплески весел говорят:
«Церквей опять увидишь ряд,
Старинный дом, большой канал,
Чего нигде не забывал».
Отчизна та ж, но я не тот,
Уж не боюсь пустых невзгод.
Я снова молод, снова смел
И не страшусь коварных стрел,
Любовь, любовь меня спасла
И целым к счастью привела.

Одна нога — на облаке, другая на другом,
И радуга очерчена пылающим мечом.

Лицо его как молния, из уст его — огонь.
Внизу, к копью привязанный, храпит и бьется конь.

Одной волной взметнулася морская глубина,
Все небо загорелося, как Божья купина.

«Но кто ты, воин яростный? тебя ли вижу я?
Где взор твой, кроткий, сладостный, как тихая струя?

Смотри, ты дал мне зеркало, тебе я обручен,
Теперь же морем огненным с тобою разлучен».

Так я к нему, а он ко мне: «Смотри, смотри в стекле
В один сосуд грядущее и прошлое стекло».

А в зеркале по-прежнему знакомое лицо.
И с пальца не скатилося обетное кольцо.

И поднял я бестрепетно на небо ясный взор —
Не страшен, не слепителен был пламенный простор.

И лик уж не пугающий мне виделся в огне,
И клятвам верность прежняя вернулася ко мне.

Она говорила: «Любима другим,
Его не люблю я, — давай бежим.
Мне жалко покинуть родные поля,
Но все мне заменит любовь твоя».
Она говорила: «Ах, в доме твоем
Мы новое счастье, мой друг, найдем.
Нас там не настигнет ревнивца рука,
Нас там не догонит печаль-тоска».
Она говорила: «В пирушке друзей
Ты хвастаться можешь красою моей.
А если разлюбишь и лучше найдешь,
То горю поможет мой острый нож».
Она говорила: «В закрытую дверь
Других не пущу я, поверь, поверь.
Могу я быть верной, могу умереть,
Но я не умею расставить сеть».
Она говорила: «Не вижу других,
Мне солнце не светит без глаз твоих.
Без глаз твоих, милый, мне нету тепла,
Навеки с тобою судьба свела».

Одна звезда тебе над колыбелью
Цвела и над моей цвела весной.
Два языка даны душе одной:
Моя печаль поет твоей свирелью.
Ты, как Челлини, жаден к рукоделью,
Весну Тосканы сладко возродил.
Печальный отрок, горестен и мил,
Бредешь в полях, вотще ища забавы.
Венки из трав, исполненных отравы,
Сплетаешь нежно с дремлющих могил.

Я помню вновь весны веселый трепет,
Когда мне видятся твои черты.
Не тот же ль хмель почуешь скоро ты,
Пройдя шагов несмелых первый лепет?
Взлетишь, взлетишь, как непокорный стрепет!
Любви чужой прилежный ученик,
К земле другой так набожно приник,
Слова твои так сладостно правдивы,
Что, мнится, вот под северные ивы
Перенесешь живительный родник.

О Фотис, скажи, какою силой
Ты мой взор усталый привлекла
И землей живою нарекла,
Что считал я мертвою могилой?
Кто тебя в унылости немилой
Мне послал, весеннего посла?

Как цветок цветет на дне долины,
Ты росла в кругу своих подруг,
И далек любовный был недуг,
Как весной ручья далеки льдины.
Ах, не знать тебе бы той кручины
И не звать к себе напрасных мук!

Ты смогла невинностью стыдливой
Победить блистательных цариц.
О, стрела опущенных ресниц,
Ты сильней, чем взгляд любви счастливой.
Так сверкнет средь ночи молчаливой
Белый блеск трепещущих зарниц.

Но, кропя меня водой живою,
Ты сама, Фотис, уже не та:
Ты — чиста, как прежде, и свята,
Но навек уж лишена покою, —
И теперь я знаю, хоть и скрою,
Что во сне твердят твои уста.

О вольные сыны беспечности суровой,
Насколько вы милей, чем дети городов!
Дремотный дух навей, дубравы кров дубовый,
Голконду бы отдать за горы я готов!
Горды вы и просты, но нет средь вас обмана,
Улыбка ваших жен открыта и чиста.
Кто злобой поражен, кого сочится рана,
Пусть радостно спешит в священные места.
О вольные орлы, друзья моей тревоги,
Парите выше скал и выше облаков,
Ах, долго я искал заоблачной дороги,
Куда бы мог бежать темницы и оков.
Счастливые края, счастливые селенья,
Целительный бальзам мне в сердце пролился,
Я горным высотам предам свои волненья,
Я вольной простоте с весельем предался.

Не ты ли приходила
Под тень чинар?
Всех сил сильнее сила
Полночных чар.
Травой росистой скрыты
Твои следы,
Бледны твои ланиты,
Боясь беды.
Стоит мой конь ретивый,
Не бьет, не ржет,
Струю стремит ленивый
Поток вперед.
Никто нам не помеха,
Отбрось твой страх.
Ни шепота, ни смеха
В густых кустах…
Уста мои застыли,
Застыла кровь.
Чу, шорох, ах, не ты ли,
Моя любовь?..

Не похожа ли я на яблоню,
яблоню в цвету,
скажите, подруги?
Не так же ли кудрявы мои волосы,
как ее верхушка?
Не так же ли строен мой стан,
как ствол ее?
Мои руки гибки, как ветки.
Мои ноги цепки, как корни.
Мои поцелуи не слаще ли сладкого яблока?
Но ах!
Но ах!
хороводом стоят юноши,
вкушая плодов с той яблони,
мой же плод,
мой же плод
лишь один зараз вкушать может!

«Лето Господнее — благоприятно».
Всходит гость на высокое крыльцо.
Все откроется, что было непонятно.
Видишь в чертах его знакомое лицо?

Нам этот год пусть будет високосным,
Белым камнем отмечен этот день.
Все пройдет, что окажется наносным.
Сядет путник под сладостную сень.

Сердце вещее мудро веселится:
Знает, о знает, что близится пора.
Гость надолго в доме поселится,
Свет горит до позднего утра.

Сладко вести полночные беседы.
Слышит любовь небесные слова.
Утром вместе пойдем мы на победы —
Меч будет остр, надежна тетива.