Архив стихотворений Михаила Кузмина

Опять, как встарь, открыта дверь балконная —
Опять, как встарь…
Вино желто в бокалах, что янтарь,
А ночь струит мне волны благовонные,
Опять, как встарь.

Во мгле ночной медлительно приблизилась —
Во мгле ночной, —
Гондолы тень с расшитой пеленой;
Грифона пасть у носа смутно виделась
Во мгле ночной. —

Она сошла, одета в платье черное,
Она сошла
В условный дом, откуда вымпела
Судов видны; с решимостью упорною
Она сошла.

Я долго ждал за темною решеткою,
Я долго ждал,
Смотря без дум на дремлющий канал,
Встревоженный одною вашей лодкою,
Я долго ждал.

Но вот шаги… дверь тихо растворилася,
Но вот шаги…
Любовь, любовь! еще раз помоги,
Чтоб сердце так в груди моей не билося!

Он подошел ко мне свободно,
Сказавши: «Вашей меланхолии
Причина очень мне близка,
И если мыслить благородно,
Что наша жизнь? мираж, не более.
Любовь — безумье, труд — тоска», —
И пальцем поправлял слегка
В петлице лепестки магнолии.

Острится подбородок тонкий,
Отмечен черной эспаньолкою,
Цилиндр на голове надет,
Перчаткою играл с болонкой,
Кривились губы шуткой колкою,
И горько говорил поэт:
«И я, как ты, моя Пипетт,
На счастье лишь зубами щелкаю.

Любовь и «вечное» искусство
На камне призрачном основаны,
И безусловна смерть одна.
Что наше сердце, наши чувства?
Не вами, нет, душа окована,
Мечта лишь нам в удел дана».
Тут осушил стакан до дна
И замолчал разочарованно.

Казалось мне, в том разговоре
Всплывало смутно сновидение,
Когда-то виденное мной,
И в этой позе, в этом взоре,
В пустых словах разуверения
Мне голос слышится иной.
И в глубь души моей больной
Входило странное влечение.

Не вернулись ли снова златые дни,
Не весной ли пахнуло в осенний день?
Мы опять засветили любви огни
И далеко бежала былая тень.
Пролетело ненастье, лазурь — для нас,
Только в мире и дышим, что я да ты,
Будто завтра наступит последний час,
Будто завтра увянут в саду цветы.
Каждый день — лучше утра, а вечер — дня,
Ночи — счастья залоги — того милей,
Как две арфы, согласной струной звеня,
Наше сердце трепещет, и звук полней.
Крепче к сердцу прижмися, сильней, вот так!
Не расторгнутся губы, пусть смерть придет!
Разорвать цепь объятий не властен враг,
Вместе склонимся долу в святой черед.

Не зная вас, вам шлю письмо.
Меня как женщина поймете,
Увидевши, что в каждой йоте
Сквозит любви моей клеймо.
Быть может, я неосторожна,
Свиданье было бы верней,
Но, лишь дойду я до дверей
До ваших, — мысли: «Невозможно».
Тот мало честью дорожит,
Кто страстью поздней пламенеет,
Бумага, к счастью, не краснеет,
Пускай рука моя дрожит.
Зачем вам повести унылой
Докучное начало знать?
Дана вам свыше благодать
Не сделать жизнь мою могилой.
Робею, медлю, как дитя,
Прервать письмо уже готова,
Но нет, мучительное слово
Скажу, волненье укротя;
Сошлись любовные дороги
Моя и ваша. Разный путь
Заставил нас в глаза взглянуть,
Прочесть в другой свои тревоги,
Но ваша юная любовь
С моей равняться вряд ли может,
Ничто мне в муке не поможет,
Лишь в смертный час остынет кровь.
Другое счастье в долгой жизни
Еще вам будет суждено,
И знаю — встретится оно
Не здесь, а в радостной отчизне.
Как прежде позабыл меня,
Так вас он скоро позабудет,
И лепет детский не разбудит
Уже потухшего огня.
А я готова быть рабыней,
Всегда лежать у милых ног,
И взгляд один взрастить бы мог
Сады над бывшею пустыней!
Безумна просьба и смешна,
Для вас, быть может, непонятна.
Всегда любовь другим не внятна, —
Любви лишь явственна она.
Но если признаки недуга
Знакомы вам и не чужды,
Отбросьте мелочность вражды,
Коль вправду любите вы друга.
Не бойтесь слез, не бойтесь слов —
Ответьте на мое призванье.
Под вечер, позже, в семь часов,
Придите в среду на свиданье.
Мы обе вместе там решим,
В чем нам искать теперь спасенья,
И две любви соединим
В одну любовь, в одно хотенье.

Любовь, какою жалкой и ничтожной
Девчонкой вижу я себя! Возможной
Казалась мне дорога и не ложной,
Но я слаба.
Страшна ли я, горбата и ряба,
Иль речь моя несвязна и груба, —
Что глупая привозная раба
Меня милее?
Склонится ли негнущаяся шея?
И с плаксой ли расплачусь я, слабея?
Нет, сердце, нет, не бойся! не вотще я
Отчизны дочь.
Венеция, ты мне должна помочь!
Сомненья, робость, состраданье, прочь!
Зову любовь, зову глухую ночь,
Моих служанок.
Не празднуйте победы спозаранок;
Я вспомню доблесть древних венецианок
И выберу в ларце меж тайных стклянок
Одну для вас.
И тот, последний, долгожданный час
Любви моей да будет воскресеньем!
И раньше, чем закат вдали погас,
Ты будешь мой, клянусь души спасеньем!

Как в сердце сумрачно и пусто!
В грядущем — дней пустынных ряд.
Судьба — искусная Локуста, —
Как горек твой смертельный яд!
Не я ль, словам твоим послушен,
Стоял часами на мосту?
Но все ж я не был малодушен,
Не бросил жизни в темноту.
По небу пламенным размахом
Закат взвихрился выше труб,
Но я не стал бездушным прахом:
Дышу, живу, ходячий труп.
Кто грудь мою мечом разрежет?
Кто вспрыснет влагою живой?
Когда заря в ночи забрезжит,
Затеплю где светильник свой?

Лишь здесь душой могу согреться я,
Здесь пристань жизни кочевой:
Приветствую тебя, Венеция,
Опять я твой, надолго твой!
Забыть услады края жаркого
Душе признательной легко ль?
Но ты, о колокольня Маркова,
Залечишь скоро злую боль!
Пройдут, как тени, дни страдания,
Взлетит, как сокол, новый день!
Целую вас, родные здания,
Простор лагун, каналов тень.
Вот дом и герб мой: над лужайкою
Вознесся темный кипарис, —
Сегодня полною хозяйкою
Войдет в тот дом моя Фотис.
Привыкнет робою тяжелою
Смирять походки вольный бег.
Влекомы траурной гондолою,
Забудем ночью дальний брег.
Как воздух полн морскими травами!
Луна взошла на свой зенит,
А даль старинными октавами,
Что Тассо пел еще, звенит.
Когда ж, от ласк устал, я падаю
И сон махнет тебе крылом,
Зачем будить нас серенадою,
Зачем нам помнить о былом?
Здесь каждый день нам будет праздником,
Печаль отгоним рядом шлюз,
С амуром, радостным проказником,
Тройной мы заключим союз!

И вот без шума и без стука
Скок на порог подруга-скука.
В лицо пытливо заглянула:
Не ждя в ответ
Ни «да», ни «нет»,
В приют привычный проскользнула.

Я ни мольбой, ни гибкой тростью
Прогнать не в силах злую гостью.
Косыми поведет глазами,
Как будто год
Со мной живет,
Сидит не двигаясь часами.

Сухой рукой укажет флягу,
Я выпью, на кровать прилягу,
Она присядет тут же рядом,
И запоет,
И обоймет,
Шурша сереющим нарядом.

С друзьями стал теперь в разводе,
И не живу я на свободе.
Не знаю, как уйти из круга:
Всех гонит прочь
В глухую ночь
Моя ревнивая подруга.

Лежу, лежу… душа пустеет.
Рука в руке закостенеет.
Сама тоска уйдет едва ли…
И день за днем
Живем, живем
Как пленники в слепом подвале.

Зачем в тот вечер роковой
Вдвоем с тобой мы не остались?
Зачем с покоем мы расстались,
Какой несчастною судьбой?
Зачем «Севильский брадобрей»
На пестрой значился афише,
А голос несся выше, выше
Под вопли буйных галерей?
Зачем спокойна и одна
Она явилась рядом в ложе,
И что шепнуло мне, о Боже:
Взгляни налево, вот она!
Как прежде, смотрят очи вниз,
Бросая сладостные тени,
Но нет: глаза мои на сцене,
А сердце там, где ты, Фотис!
Принес цирульник фонари,
И ловкий брак уже улажен,
Соседки вид — печально важен.
Будь верен, глаз мой, не смотри!
Зачем толпы живой поток
Опять нам бросил случай встречи?
Она на мраморные плечи
Небрежно кинула платок.
Движенья те же и новы.
— Фотис! Фотис, я твой навеки! —
Тяжелые поднявши веки,
Другая шепчет: «Это — Вы?»

В густой закутана вуаль,
С улыбкой сдержанной и странной
Она вошла, как гость нежданный,
В покой, где веяла печаль.
Ко мне она не подошла,
С порога лишь заговорила:
«Теперь узнайте, что за сила
Меня опять к вам привела,
Любовь слепая так сильна,
Что в тягость стала мне личина.
Откроюсь — я была причина
Внезапной смерти, я одна.
Мое признанье, ваш отказ,
Фотис надменной отреченье,
Любовь, обида, жажда мщенья
Водили мной в тот страшный час.
Но нет раскаянья во мне,
Так сладко быть для вас преступной.
Судите мерой неподкупной:
Любовь лишь к вам — в моей вине.
Я знаю, в вас еще живет
Былой огонь, былое чувство.
Напрасно хладное искусство —
Безумной страсти бил черед.
Я жизнь и честь для вас сожгла,
Стыдливость, гордость позабыла,
Желанье сердце отравило,
Как ядом полная игла.
Плативший высшею ценой
Едва ли может быть обманут;
Пусть скорби все в забвенье канут,
Со мной узнайте мир иной!»
И, платьем траурным шурша,
Она подвинулась, взглянула…
Не ты ль, Фотис, крылом махнула,
Что вдруг проснулася душа?
Наверно, диким был мой взор,
Утраты полн непоправимой,
И ясно в нем непримиримый
Она узнала приговор, —
Затем, что, смертно побледнев,
Она внезапно замолчала,
Но долго взор не отвращала:
Была в нем страсть, и смерть, и гнев.
Ушла навеки. Не вонзил
Ножа в предательское тело.
Какая воля так хотела,
Чтоб я был трус, лишенный сил?

Чем ты, луг зеленый, зелен,
Весенними ль травами?
Чем ты, мед янтарный, хмелен:
Какими отравами?
Кем ты, путь мой дальний, велен:
Судьбами ль правыми?

Луг зеленый зеленится
Под острыми косами;
Меду сладкому смеситься
Со скорбными росами;
В путь идет со мной девица
Ногами босыми.

Кто о луге новом бредит,
Тот в свете находится;
Меду нового нацедит
Ему Богородица;
С кем незримый всадник едет,
Тот верно водится.

Солнцем залит сад зеленый…
Еле дышишь, еле видишь…
Рой вверху жужжит пчелиный…
Где-то стук копыт услышишь…
Едет всадник в сад зеленый…

Юный всадник, ты — влюбленный, —
Сердцем тотчас узнаю я:
Есть на сердце знак единый.
Розу алую целуя,
Гостя встречу я, влюбленный.

Едет «в солнце облеченный»;
Если б знал он, если б ведал!
Вспомни, братец голубиный,
Имя прежнее не предал?
Что ж молчишь ты, облеченный?

У калитки затворенной
Повод бросил, бросил стремя…
О, побудь хоть миг единый!
Знаешь сам: летуче время, —
Нет калитки затворенной.

Я, любовью утомленный,
К сердцу всадника прижмуся…
Опустился рой пчелиный!..
Ты покой найдешь, клянуся!
Знойным полднем утомленный.

Собор был темен и печален
При свете стекол расписных,
И с шепотом исповедален
Мешался шум шагов глухих.
Ты опустилась на колени,
Пред алтарем простерлась ниц.
О, как забыть мне эти тени
Полуопущенных ресниц!
Незрим тобой, я удалился,
На площадь выйдя, как слепой,
А с хоров сладостно струился
Напев забытый и родной.
Скорей заставьте окна ставней,
Скорей спустите жалюзи!
О друг давнишний и недавний,
Разгул, мне в сердце нож вонзи!

По струнам лунного тумана
Любви напев летит.
Опять, опять открылась рана,
Душа горит.

В сияньи мутном томно тает
Призывно-нежный звук.
Нет, тот не любит, кто не знает
Ревнивых мук!

Колдует песня крепким кругом,
Моей любви полна.
Ревную я тебя к подругам,
Будь ты одна.

Душа моя полна тревоги
И рвется пополам.
Ревную к камням на дороге
И к зеркалам.

Ревную к ветру, снам, к прохожим
И к душной темноте,
Ко вздохам, на мои похожим,
К самой тебе.

Прости неопытную руку, Дева,
И грешный, ах, сколь грешный мой язык,
Но к клятвам верности я так привык,
Что Ты словам хвалебного напева
Внемли без гнева.

Будь я царем — Тебе моя порфира,
Будь я монах — поклялся б в чистоте,
Но что мне дать в смиренной нищете:
Мое богатство, данное от мира, —
Одна лишь лира.

Слагаю набожно простые строки,
Святая Дева, благостно внемли!
Ты видишь все на небе, на земли,
Тебе известны тайных слез потоки
И смерти сроки.

И как мне петь? откуда взять хвалений?
Что я в юдоли сей? никто, ничто.
Но сердце страстное, оно не заперто,
Оно дрожит и жаждет умилений
В часы горений.

Ау, мой друг, припомни вместе с «башней»
Еще меня, кому не чужды «Оры».
Бывало, гость, я пел здесь до авроры,
Теперь же стал певуньею всегдашней,

Наверно, стал наглей я и бесстрашней,
Что смел вступить в содружеские хоры, —
Так пес дворной, забравшись в гончих своры,
Летит стрелой, чтоб не узнали шашней.

А впрочем, нет: в теперешних напевах
Я — чист и строг, хоть и чужда мне мрачность
И сам в себе не вижу иноверца, —

Но присмирел проказник в правых гневах,
И флер покрыл опасную прозрачность,
Чтоб не смущать доверчивого сердца.

Петь начну я в нежном тоне,
Раз я к Мейстеру попал.
Шлет привет его Миньоне,
Кто избегнул злых опал.
Кров нашел бездомный странник
После жизни кочевой;
Уж не странник, не изгнанник,
Я от счастья сам не свой.
Отдал вольной жизни дань я,
Но пред радостным концом
В дверь таинственного зданья
Робким я стучусь жильцом.
Две жены на башне тайной
Правят верно мерный ход,
Где, пришелец не случайный,
Я отру дорожний пот.
Будто рыцарские дамы
Вышивают синий шарф
И готовят орифламмы
Под напевы звучных арф.
Синий цвет подходит к шарфу,
И равна в вас благодать,
Как, в одной признавши Марфу,
В Вас Марии не узнать?
То Мария, то Миньона,
Антигона вы всегда, —
Заревого небосклона
Засветившая звезда.