Архив стихотворений Михаила Кузмина

Возможно ль: скоро четверть века?
Живем ли мы в века чудес?
Как дивен жребий человека,
Что волею храним небес!
Как, двадцать лет! и так же молод,
По-прежнему его черты
Изобразят то жар, то холод
В расцвете той же красоты!
Как прежде, трепетно и остро
Игру следим мы перемен,
Секрет ли знаешь Калиостро
Или ты — новый Сен-Жермен?
Иль двадцать лет всего лишь было,
Как появился ты на свет?
Все счеты сердце позабыло:
Ведь и всегда тому, что мило,
Все тот же возраст — двадцать лет.

В легкой лени
Усыпленья
Все ступени
Наслажденья
Хороши!

Не гадаешь,
Замирая,
Где узнаешь
Радость рая
В той тиши.

Нам не надо
Совершенья,
Нам отрада —
Приближенья…
Сумрак густ. —

Без заката
Зори счастья.
Тихо, свято
То причастье
Милых уст.

Я рассмеялся бы в лицо
Тому, кто мне сказал заране,
Что после сладостных лобзаний,
Размолвок, ссор, опять свиданий
Найду я прежнее кольцо,
Кольцо любовных обручений,
Надежд, томлений и мучений.

Как, я, Кузмин, опять влюблен,
И в Вас, кого люблю два года?
Не изменилась ли природа,
Иль нипочем мне стала мода,
Что я, как мальчик, увлечен
И что нетерпеливо жду я
Изведанного поцелуя?

Причуды милые Мюссе,
Где все так радостно и чисто,
Фривольности ли новеллиста,
Воздушные ли песни Листа
Иль запах Chevalier d’Orsay, —
Понять ваш смысл определенный,
Ах, может лишь один влюбленный!

Читаю книгу целый час,
Читаю очень я прилежно,
И вместо строчек неизбежно
Я вижу, замирая нежно,
Лежащим на диване Вас.
Я отвернусь, глаза закрою,
Но тем мученья лишь утрою.

Лежит ленивое перо,
Лежу я сам на том диване,
Где Вы сидели после бани
В своем зеленом доломане,
Глядя и нежно и остро.
Ужели сердце позабыло
Все то, что было, право, было?

А я так помню как вчера
И вместе с тем так странно ново,
Что Вас люблю я, не другого,
И что твержу одно лишь слово
Я от утра и до утра
(Как то ни мало остроумно):
«Люблю, люблю, люблю безумно».

Сердца гибель не близка ли?
Для меня это не тайна.
Мы Эрота не искали,
Мы нашли его случайно,
Розы алые сорвав.

Крылья нежные расправил,
И хохочет, и щекочет,
И без цели, и без правил
Сердце бьется, сердце хочет,
Муки сладкие узнав.

То Эрот иль брат Эрота,
Что поет так нежно-сладко?
Ах, напрасная забота,
Уж разгадана загадка
Тем, кто пьян, любовь узнав.

Певцу ли розы принесу
Цветов царицу?
В каком саду, в каком лесу
Сберу кошницу?

Мои укромные поля
В день именинный
Сей цвет семейства миндаля
Дарят невинный.

Но розы уменьшенный вид,
Хоть небогатый,
Гласит: «Два дня — и прилетит
Весны глашатай».

Но помни: позднею порой
В сентябрьской стуже
Он принесет наряд второй,
Ничуть не хуже.

1

Ты замечал: осеннею порою
Какой-то непонятною игрою
Судьба нас иногда теплом дарит,
А россыпь звезд все небо серебрит,
Пчелиному уподобляясь рою.

Тогда плащом себя я не закрою,
Закутавшись, как зябкий сибарит.
Лишь календарь про осень говорит.
Ты замечал?

Пусть вьюги зимние встают горою;
На вешний лад я струны перестрою
И призову приветливых харит.
Ведь то, что в сердце у меня горит
И что, коль хочешь, я легко утрою,
Ты замечал.

2

Нет, не зови меня, не пой, не улыбайся,
Прелестный призрак новых дней!
Кипящий юноша; стремись и ошибайся,
Но я не стал ли холодней!
Чем дале, тем быстрей сменяются виденья,
А жизни быстрый круг — так мал.
Кто знал погони пыл, полеты и паденья,
Лишь призрак, призрак обнимал.
О юность красная, смела твоя беспечность,
Но память зеркал_а_ хранит,
И в них увидишь ты минутной, хрупкой вечность
И размагниченным магнит.

Что для тебя найду? скажи, какой отплатой
Отвечу я на зов небес?
Но так пленителен твой глаз зеленоватый,
И клоуна нос, и губ разрез!
Так хочется обнять и нежно прикоснуться
Бровей и щек, ресниц и век!
Я спал до этих пор; пора, пора проснуться:
Все — мимолетность, это — век.
Слепая память, прочь, прочь зеркала обмана!
Я знаю, призрак тот — живой:
Я вижу в первый раз, горит впервые рана.
Зови меня, зови! я твой!

3

Я не знаю, не напрасно ль
Повстречались мы в пути?
Я не знаю, не опасно ль
Нам вдвоем с тобой идти?

Я не знаю, стар иль молод
Тот, кто любит в сотый раз,
Но, восторженный, проколот
Светлой парой карих глаз.

Лишь одно я знаю — даром
Эта встреча не пройдет:
Пораженное ударом,
Сердце вздрогнет и падет.

4

С какою-то странной силой
Владеют нами слова,
И звук немилый иль милый,
Как будто романа глава.
«Маркиза» — пара в боскете
И праздник ночной кругом.
«Левкои» — в вечернем свете
На Ниле приютный дом.
Когда назовут вам волка —
Сугробы, сумерки, зверь.
Но слово одно: «треуголка»
Владеет мною теперь.
Конечно, тридцатые годы,
И дальше: Пушкин, лицей,
Но мне надоели моды
И ветошь старых речей.
И вижу совсем я другое:
Я вижу вздернутый нос
И Вас, то сидя, то стоя,
Каким я Вас в сердце унес.

5

Катались Вы на острова,
А я, я не катался.
Нужны ль туманные слова
Тому, кто догадался?
Мы перстень ценим, не футляр,
Ведь что нам до коробок?
И у меня в груди пожар,
Пускай я с виду робок.
И я покорен, видит Бог,
Катались Вы — не я же,
Не пустите на свой порог,
Пойду на это даже.
Велите лезть на каланчу,
Исполню повеленье.
А что нелепо я молчу,
Так это от волненья.
Но пусть покорен я и глуп,
Одно я знаю верно:
Болтливых не закрою губ,
Любя нелицемерно.

6

Дождь моросит, темно и скучно,
Смотрю в окно на телеграф.
Хотел бы думать равнодушно,
В уме неделю перебрав.
Не такова моя натура:
Спокойствие мне не дано,
Как у больных температура,
Скачу то в небо, то на дно.
Во вторник (и без всякой лести)
Я чувствовал такой подъем:
У Юрочки сначала вместе,
Потом в театре мы вдвоем.
От середы и до субботы
Я в заточенье заключен.
Когда же невтерпеж забота,
Звоню я робко в телефон.
И не нарушил я традиций:
Писал стихи, курил, вздыхал
И время ваших репетиций
«Презренной прозой» проклинал.
У Вас в субботу ужин «шпажный»,
Наутро Вам стихи пришлю.
Еще не сбросив хмель отважный,
Прочтете Вы, что я люблю.
Еще три дня. О, я прославлю
Твой день, Архангел Михаил!
В полтину свечку я поставлю,
Чтоб он почаще приходил.
Дождь моросит, но мне не скучно
Смотреть в окно на телеграф,
Сидеть не в силах равнодушно,
В уме неделю перебрав.

7

Как люблю я запах кожи,
Но люблю и запах жасмина.
Между собой они не схожи,
Но есть что-то общее между ними.
Случайно, конечно, они соединились
В моем воспоминанье,
Но не равно ли у нас сердца бились
Тогда, как и в любом преданьи?
Вы помните улицу Calzajuoli
И лавку сапожника Томазо?
(Недавно это было, давно ли —
Это не относится к рассказу).
Я стоял, Вы ехали мимо,
И из дверей пахло кожей;
А в стакане, на полке хранима,
Была ветка жасмина (жасмина, не розы).
Прохожие шли попарно
И меня толкали.
Вы проехали, улыбнувшись, к Лунгарно,
А собор от заката был алым.
Ничего подобного теперь не случилось:
Мы сидели рядом и были даже мало знакомы,
Запаха жасмина в воздухе не носилось,
И кругом стояли гарсоны.
Никто никуда не ехал, небо не пылало,
Его даже не было и видно.
Но сердце помнило, сердце знало,
И ему было сладостно и обидно.
Но откуда вдруг запах кожи
И легкое жасмина дуновенье?
Разве и тогда было то же
И чем-то похожи эти мгновенья?
Во Флоренции мы не встречались:
Ты там не был, тебе было тогда три года,
Но ветки жасмина качались
И в сердце была любовь и тревога.
Я знаю, знаю! а ты, ты знаешь?
Звезда мне рассекла сердце!
Напрасно ты не понимаешь
И просишь посыпать еще перца.
Покажи мне твои глаза, не те ли?
Нет, лицо твое совсем другое,
Но близко стрелы прошелестели
И лишили меня покоя.
Так вот отчего эта сладость,
Вот отчего улица Calzajuoli!
Сердце, сердце, не близка ли радость,
А давно ль ты собиралось умирать, давно ли?

8

Голый отрок в поле ржи
Мечет стрелы золотые.
Отрок, отрок, придержи
Эти стрелы золотые!
К небу взвившись, прямо в рожь
Упадут златые стрелы,
И потом не разберешь:
Где колосья, где тут стрелы.
Злато ржи сожнут в снопы,
Но от стрел осталось злато.
Тяжко зерна бьют цепы,
Но от стрел осталось злато.
Что случилось? ел я хлеб.
Не стрелой ли я отравлен?
Отчего я вдруг ослеп?
Или хлеб мой был отравлен?
Ничего не вижу… рожь,
Стрелы, злато… милый образ…
Все мне — призрак, все мне ложь,
Вижу только — милый образ.

9

Рано горлица проворковала,
Утром под окном моим пропела:
«Что не бьешься, сердце, как бывало?
Или ты во сне окаменело?
Боже упаси, не стало ль старо,
Заморожено ль какой кручиной?
Тут из печки не достанешь жара,
Теплой не согреешься овчиной».
Пташка милая, я застываю,
Погибаю в пагубной дремоте,
Глаз своих давно не открываю,
Ни костей не чувствую, ни плоти.
Лишь глубоко уголечек тлеет,
В сердце тлеет уголечек малый.
Слышу я сквозь сон: уж ветер веет,
Синий пламень раздувает в алый.

Объяты пламенем поленья,
Трещат, как дальняя картечь.
Как сладко долгие мгновенья
Смотреть в немом оцепененьи
На нежно огненную печь.

Бросают лепестки авроры
Уж угли алые на нас,
А я, не опуская взоры,
Ловлю немые разговоры
Пленительных, знакомых глаз.

И близость все того же тела
Дарит надежду новых сил —
Когда б любовь в сердцах пропела
И, пробудившись, захотела,
Чтоб уголь свет свой погасил!

Мы сидели рядом в ложе,
В глубине.
Нас не видно (ну так что же?)
В глубине.

Я рукой колени слышу
Не свои,
Руки я плечом колышу
Не свои.

Мне и радостно и глупо —
Отчего?
Я смотрю на сцену тупо…
Отчего?

И кому уста шептали:
«Вас люблю»?
Чьи уста мне отвечали:
«Вас люблю»?

«Ни гроша я не имею —
Вдруг алтын!»
Я от радости робею:
Вдруг алтын?!

Зачем копье Архистратига
Меня из моря извлекло?
Затем, что существует Рига
И серых глаз твоих стекло;
Затем, что мною не окончен
Мой труд о воинах святых,
Затем, что нежен и утончен
Рисунок бедр твоих крутых,
Затем, что Божеская сила
Дает мне срок загладить грех,
Затем, что вновь душа просила
Услышать голос твой и смех;
Затем, что не испита чаша
Неисчерпаемых блаженств,
Что не достигла слава наша
Твоих красот и совершенств.
Тем ревностней беру я иго
(О, как ты радостно светло!),
Что вдруг копье Архистратига
Меня из моря извлекло.

Чья таинственная воля
Мне в пути тебя послала,
Странно другом нарекла?
Как утоптанное поле,
Жизнь в грядущем мне предстала
И пустыней привлекла.
Так различны, так несхожи
Сердца грустные желанья,
Наши тайные мечты, —
Но тем ближе, тем дороже
Мне по улицам скитанья,
Где идешь со мною ты.
Вздохам горестным помеха,
Чувствам сладостным преграда, —
Стал сухой и горький смех.
Как испорченное эхо,
Мне на все твердит: «Не надо:
Вздохи, чувства — смертный грех».
Все, что мыслю, все, что знаю,
Я в тебе ничтожным вижу,
Будто в вогнутом стекле, —
Но очей не отвращаю
И судьбу свою приближу
К намагниченной игле.
Словно злыми палачами
К трупу вражьему прикован,
Я влачуся сам, как труп,
И беззвездными ночами
Я не буду расколдован
Ярым ревом новых труб.

1

«Проходит все, и чувствам нет возврата»,
Мы согласились мирно и спокойно, —
С таким сужденьем все выходит стройно
И не страшна любовная утрата.
Зачем же я, когда Вас вижу снова,
Бледнею, холодею, заикаюсь,
Былым (иль не былым?) огнем терзаюсь
И нежные благодарю оковы?
Амур-охотник все стоит на страже,
Возвратный тиф — опаснее и злее.
Проходит все, моя любовь — не та же,
Моя любовь теперь еще сильнее.

2

Может быть, я безрассуден,
Не страшась нежданных ков,
Но отъезд Ваш хоть и труден,
Мне не страшен дальний Псков.

Счастье мне сомненья тупит
Вестью верной и прямой:
«Сорок мученик» наступит —
И вернетесь Вы домой.

3

Как радостна весна в апреле,
Как нам пленительна она!
В начале будущей недели
Пойдем сниматься к Буасона.

Любви покорствуя обрядам,
Не размышляя ни о чем,
Мы поместимся нежно рядом,
Рука с рукой, плечо с плечом.

Сомнений слезы не во сне ли?
(Обманчивы бывают сны!)
И разве странны нам в апреле
Капризы милые весны?

4

Окн_а_ неясны очертанья…
Тепло и нега… сумрак… тишь…
Во сне ль сбываются мечтанья?
Ты рядом, близко, здесь лежишь.

Рукою обнимая тело,
Я чувствую: не сон, не сон…
Сомнений горечь отлетела,
Мне снова ясен небосклон.

О долгие часы лобзаний,
Объятий сладостных и нег!
Каких нам больше указаний?
О время, укроти свой бег!

Пусть счастья голубая птица
Не улетит во время сна,
Пусть этот сумрак вечно длится
В разрезе смутного окна.

5

У окна стоит юноша, смотрит на звезду.
Тоненьким лучиком светит звезда.
«В сердце зеркальное я звонко упаду,
Буду веселить его, веселить всегда».

Острою струйкою вьются слова;
Кто любви не знает, тому не понять;
Милому же сердцу песня — нова,
И готов я петь ее опять и опять.

Что с Фотис любезною случилось?
Отчего ее покой утрачен?
Отчего так скучен и так мрачен
Темный взор, и что в нем затаилось?
Онемела арфа-рокотунья
И, печальная, стоит у стенки,
А сама Фотис, обняв коленки,
Все сидит, не бегает, летунья.
Или холодно моей голубке
От приморского дождя-тумана,
Что не встанет с мягкого дивана,
Что не скинет с плеч тяжелой шубки?
Или остров вспомнился родимый,
Хоровод у берега девичий,
Иль тяжел чужой земли обычай,
О семье ль взгрустнулося родимой?
Подойдешь — как прежде, улыбнется;
Голосок — как прежде, будто флейта.
Скажешь: «Милая, хоть пожалей-то!» —
Промолчав, к подушке отвернется.

Цепь былую ныне рву я,
Не порвал ли уж вчера?
И, свободу торжествуя,
Лишь с Фотис одной пируя,
Проведу все вечера!
Я ль, как мальчик, ждал свиданья?
Но любовь меня спасла.
Та, которой робко дань я
Прежде нес, сама признанья
Запоздалые несла.
Я не дрогнул, я не сдался,
Пусть стучала кровь в висках!
Я свободен, не остался
В ваших сладостных тисках.
Как мертвец из смертной сени,
Как больной восстав с одра,
Я бегу обнять колени,
Вылить слезы, вылить пени
На груди, что так мудра.
Не вздохнула, не спросила:
«Что с тобой?» — моя Фотис,
Но целительная сила
Так любовно пригласила:
«Не клонись главою вниз».

Снизу доносятся смутные шумы,
Крик продавцов и шум карет.
Тупо и тягостно тянутся думы,
В будущем счастья сердцу нет.
Как в голубятне, сижу я в светелке,
Мимо бежит глухой Париж…
Что собираешь сосуда осколки,
Целым разбитый вновь творишь?
Ветер в окошко мне пыль не доносит,
Смолкнут вдали колеса фур,
Бледное золото вечер набросит
На пол, на стол, на белый шнур.
Все, что минулося, снова всплывает
В этот прозрачный, светлый час.
Час одиночества, тот тебя знает,
В ком навсегда огонь погас!

Под пологом ли слишком жарко,
Ночник ли пущен слишком ярко,
Иль шум и шелесты мышей
Твоих коснулися ушей,
Что ты не спишь, раскинув руки,
И слушаешь глухие звуки?

«Фотис, ты спишь?» — Я сплю, молчи, —
И снова замерло в ночи.
«Ты плачешь?» — Нет, спокойся, милый,
Расторгнут нас одной могилой! —
Наутро встала так бледна,
Как будто год была больна.

Весь день был ветрен, сух и ясен,
Но лишь закат зарделся, красен,
Фотис сказала: «Я пойду
На час». Предчувствуя беду,
Ее просил побыть я дома,
Покуда не пройдет истома.

«Не бойся, друг, не будь враждебен.
Клялась я отслужить молебен.
Одна доеду без труда
И тотчас возвращусь сюда.
Ты жди меня, не мучься скукой, —
Молитва будет нам порукой».
Я скрыл тогда невольный вздох.
Вот шум шагов вдали заглох,
На темном и глухом канале
Гондолу тихо отвязали,
Но уж давно взошла луна,
Когда вернулася она.

Салон шумел веселым ульем,
В дверях мужчин теснился строй,
Манил глаза живой игрой
Ряд пышных дам по желтым стульям.
К камину опершись, поэт
Читал поэму томным девам;
Старушки думали: «Ну где вам
Вздохнуть, как мы, ему в ответ?»
В длиннейшем сюртуке политик
Юнцов гражданских поучал,
А в кресле дедовском скучал
Озлобленный и хмурый критик.
Седой старик невдалеке
Вел оживленную беседу,
То наклонялся к соседу,
То прикасался к руке,
А собеседником послушным
Был из провинции аббат,
В рябинах, низок и горбат,
С лицом живым и простодушным.
Их разговор меня привлек
Какой-то странной остротою, —
Так, утомленный темнотою,
Влечется к лампе мотылек.
Но вдруг живой мотив «редовы»
Задорно воздух пронизал, —
И дамы высыпали в зал:
Замужние, девицы, вдовы.
Шуршанье платьев, звяки шпор,
Жемчужных плеч и рук мельканье,
Эгреток бойкое блистанье,
И взгляды страстные в упор…
Духов и тел томящий запах,
Как облак душный, поднялся,
А разговор меж тем велся
О власти Рима и о папах.
И старца пламенная речь
Таким огнем была повита,
Что, мнилось, может из гранита
Родник живительный иссечь.
И я, смущенье одолев,
Спросил у спутника: «Кто это?»
Сквозь стекла поглядев лорнета,
Он отвечал: «Де Местр, Жозеф».

Письмо любви! о пальцы женских рук,
Дрожали ль вы, кладя печать цветную?
Как без участья тот конверт миную,
Где спят признанья, девичий испуг!
А может быть, кокетка записная
Обдуманный, холодный приговор
Прислала мне, и блещет зоркий взор,
Заранее свою победу зная?
Зовете вы, любя иль не любя, —
Что мне до вас: одна, другая, третья?
Ах, не могу огнем былым гореть я
И не хочу обманывать себя.
Я не сорву заманчивой печати,
Где сердце со стрелой и голубки…
Слова любви, вы — сладки и гибки,
Но я — уж не боец любовной рати.