Архив стихотворений Михаила Кузмина

Нет, жизни мельница не стерла
Любовной смелости в крови, —
Хочу запеть во все я горло
Мальчишескую песнь любви!
Довольно таять! мы не бабы
И не эстеты, черт возьми!
Поверьте, мы не так уж слабы,
Чтоб дамам корчить bel-ami {*}!
{Милого друга (фр.) — Ред.}
Ах да, боа, перчатки, перья
И юбок шелковых фру-фру…
Мы — два веселых подмастерья —
Идем, обнявшись, поутру.
Придется — красим и заборы,
Простую песенку споем.
Без уверенья верны взоры,
Весь мир другой, когда вдвоем.
Что нам обманчивая слава?
На мненье света наплевать!
Отель закрыт — с травой канава
Заменит пышную кровать.
Нам все равно: столицы, села
Или некошеный пустырь,
Куда ведет, смеясь, веселый,
Влюбленный в солнце поводырь.
Цветем, как впору только розе,
Пою бесцельно, словно чиж,
И ни в какой манерной позе
Теперь меня не уличишь.
Движенья нежности — не резки,
И смелая любовь — проста.
Не лучше ль свадебной поездки
Идти пешком, уста в уста?

Мы думали, кончилось все,
Захлопнулась дверь…
Почему? Отчего? Не знаю…
Милый, поверь, поверь:
Мое сердце всегда твое!
Кончилось все навек,
Лежу, не смыкая век…
Вспоминаю
Твое письмо,
Жестокие разговоры…
Белой ночи бельмо
Белеет сквозь бледные шторы…
Что это? сон?
Бесшумно двери открылись…
Остановились
Вы на пороге.
Ни радостный стон,
Ни крик
Моей не выдал тревоги…
Долгий, долгий миг!
Смотрю, раскрыв глаза, —
Так, это вы…
Только нет в руках ваших палки…
Так близки и так новы.
На глазах чуть блестит слеза…
Заплаканные фиалки!
Целуете… запах эфира
Знаком… Но зачем, зачем?
Как жилец иного мира,
Гость мой ласков и нем.
Жутко слегка и легко мне…
Целую, целую в уста.
Теперь я знаю: запомни!
Без тебя моя жизнь пуста.
С тобой пройду до могилы,
Измена — ложь!
И будешь мне так же милый,
Даже когда умрешь.
Я знаю (и тверд я в вере):
Когда мне будет невмочь,
Вы тихо откроете двери,
Как в эту ночь.
В дверце зеркального шкапа
Видна ваша шляпа
С большими полями.
Вы стоите без палки…
Не увянут в могильной яме
Заплаканные фиалки!
Раскрою глаза все шире,
Жуткий, сладкий сон…
В знакомом, мертвом эфире
Чувствую: это он.

Из глины голубых голубок
Лепил прилежной я рукой,
Вдыхая душу в них дыханьем.
И шевелилися с шуршаньем,
И жалися одна к другой,
Садяся в круг на круглый кубок.
Клевали алые малины,
Лениво пили молоко,
Закинув горла голубые,
И были как совсем живые,
Но не летали далеко,
И знал я, что они из глины.
И показалось мне бездушным
Таинственное ремесло,
И призрачными стали птицы,
И начала душа томиться,
Чтоб сердце дар свой принесло
Живым голубкам, но послушным.

Вы — молчаливо-нежное дитя,
Лениво грезите о Дориане,
И на лице, как на сквозном экране,
Мечты капризные скользят, летя.
Мне нравится чуть уловимый шорох
Страницы книжной у моих шкафов,
И, обернувшись, я всегда готов
Ответ найти в прозрачно-серых взорах.
Знакомый трепет будится в душе,
Как будто близко расцветает роза,
А вдалеке играют Берлиоза
И слышен запах старого саше.
С лукавством милым вы тихонько ждете,
Задумчиво-пленительный божок,
И вдруг неслышно, кошкой подойдете, —
И поцелуй уста мои обжег.

Разочарован, мрачен, скучен
Страну родную покидал,
Мечте возвышенной послушен,
Искал повсюду идеал.
Бездонен жизненный колодец,
Когда и кто его избег?
Трудиться — я не полководец,
Не дипломат, не хлебопек.
Тщеславье — это так вульгарно,
Богатство — это так старо!
Ломает чернь неблагодарна
Поэта славное перо…
Любовь — единая отрада,
Маяк сей жизни кочевой,
И тихо-мирная услада,
И яд безумно-огневой!
Ищу тебя, моя жар-птица,
Как некий новый Дон Жуан,
И, ах, могло ли мне присниться,
Что и любовь — один обман?
Теперь узнал, как то ни больно,
Что я ловил пустой фантом,
И дым отечества невольно
Мне сладок, как родимый дом.
От Эдинбурга до Канады
И от Кантона вплоть до Сьерр
Я не нашел себе отрады,
Теряя лучшую из вер.
Ах, женщины совсем не тонки,
Готовы все на компромисс —
И негритянки, и японки,
И даже английские мисс!
Мне экзотические чары
Сулили счастие до дна,
Но это все — аксессуары
И только видимость одна.
Теперь от томной, бледной леди
Я не впадаю больше в транс,
С тех пор как, позабыв о пледе,
Покинул спешно дилижанс.
Вид добродетельных Лукреций
Мне ничего не говорит,
А специальных разных специй
Желудок мой уж не варит.
Не знаю, вы меня простите ль
За мой томительный куплет.
Теперь я зритель, только зритель,
Не Дон Жуан и не поэт.

Я был любим. Унылая могила
Моих стихов влюбленных не сокрыла.
Звенит свирели трепетная трель,
Пусть холодна последняя постель,
Пускай угасло страстное кадило!

Ко мне сошел ты, как весенний Лель,
Твоя улыбка мне во тьме светила,
В одном сознанья — радость, счастье, сила:
Я был любим!

Рассказов пестрых сеть меня пленила,
Любви плененье петь мне было мило,
Но слава сладких звуков не во сне ль?
Одно лишь, как смеющийся апрель,
Меня будило, пенило, живило —
Я был любим!

Мне матушка твердила:
«Беги любови злой,
Ее жестока сила, —
Уколет не иглой.
Покоя ты лишишься,
Забудешь отчий дом,
Коль на любовь решишься
С пригожим пастушком».
Я матушке послушна,
Приму ее совет.
Но можно ль равнодушно
Прожить в шестнадцать лет?
Пускай ругают: «Дура!
Тебе добра хотим!»
Но я, узнав Амура,
Уж не расстанусь с ним.
А я жила на воле,
Запрет мне незнаком,
Но встретилась я в поле
С пригожим пастушком,
Мы сели с ним бок-о-бок,
С рукой сплелась рука,
Но он был очень робок
И я была робка.
Прожить ли равнодушно,
Когда шестнадцать лет?
Любви своей послушна,
Я не сказала: нет!
Пускай сперва робеет,
Настанет скоро тьма, —
Чего пастух не смеет,
Посмею я сама.
Любовь зови, любовь гони —
Она придет сама,
Как прилетают вешни дни,
Когда уйдет зима.
Пускай любил ты прошлый год,
Полюбишь в новый вновь.
Она придет, она придет,
Крылатая любовь.
Пускай любви еще не знал,
Полюбишь в Новый год.
Любовь ты звал, любовь ты гнал?
Она сама придет.

Уж прожил года двадцать три я,
Когда увидел, пьян и горд,
Твой плоский и зеленый порт,
Блаженная Александрия!
С жасмином траурный левкой
Смешался в памяти бродячей,
Но воздух нежный и горячий
Все возмущает мой покой.
Когда нога твоя коснется
Златого, древнего песка,
Пускай к тебе издалека
Мой зов, как ветер, донесется.
И пусть мохнатая звезда
В зеленых небесах Каноба,
Когда задумаетесь оба,
Засветит вам, как мне тогда.
Но пусть ваш путь не так печально
Окончится, как мой давно,
Хотя нам все присуждено
С рождения первоначально.
Я верю, деньги все прожив,
Вернешься счастливо в Одессу,
И снова милого повесу
Увижу я, коль буду жив.

В последний раз зову тебя, любовь,
Слабеют силы в горестном усилье…
Едва расправлю радостные крылья,
Взбунтуется непокоренной кровь…

Ответь мне «да», — молю, не прекословь.
Лишь для тебя прошел десятки миль я.
О, связки милые, о, сухожилья,
Двойные звезды глаз, ресницы, бровь.

Кольцо дано не на день, а навеки.
Никто другой, как я, тебя не звал,
Я вижу лишь тебя, закрывши веки…

Зачем прибой стремит свой шумный вал?
Едва домчавшись, он отпрянет снова,
Во всех скитаньях ты — моя основа…

Сладостной веря святыне,
Ждал не тебя ли?
Страстным желаниям ныне
Ангелы вняли.

В комнате светлой и тесной
В сумерки мая
Гость появился чудесный,
Лат не снимая.

Кто его шепот расслышит
В пении здешнем?
Сердце же любит и дышит
Веяньем вешним.

Пусть мои мысли застыли,
Память немая,
Вспомни, являлся не ты ли
В сумерки мая?

Камень копьем прободая,
Вызови воду,
Чтобы текла, золотая,
Вновь на свободу!

Сердце — зеркально,
Не правда ль, скажи?
Идем беспечально
До сладкой межи.
Мы сядем вдвоем,
Сердце к сердцу прижмем.
Зеркало верно,
Не правда ль, скажи?
Не лицемерно,
Без всякой лжи.

Что же покажет,
Чьи там черты?
Прелесть расскажет
Чьей красоты?
Мы сядем вдвоем,
Сердце к сердцу прижмем.
Сердце все ближе. —
Чьи там черты?
В обоих твои же.
Все ты да ты.

Пуститься бы по белу свету
Вдвоем с тобой в далекий путь,
На нашу старую планету
Глазами новыми взглянуть!
Все так же ль траурны гондолы,
Печален золотистый Рим?
В Тосканские спускаясь долы,
О Данте вновь заговорим.
Твой вечер так же ль изумруден,
Очаровательный Стамбул?
Все так же ль в час веселых буден
Пьянит твоих базаров гул?
О дальнем странствии мечтая,
Зачем нам знать стесненье мер?
Достигнем мы садов Китая
Среди фарфоровых химер.
Стихов с собой мы брать не будем,
Мы их в дороге сочиним
И ни на миг не позабудем,
Что мы огнем горим одним.
Когда с тобою на корме мы,
Что мне все песни прошлых лет?
Твои лобзанья мне поэмы
И каждый сердца стук — сонет!
На океанском пароходе
Ты так же мой, я так же твой!
Ведет нас при любой погоде
Любовь — наш верный рулевой.

Надо мною вьются осы…
Тяжки, тяжки стали косы…
Голова тяжела!
Обошла я все откосы —
Ветерка не нашла…
Не нашла.
Распласталась в небе птица,
Лень в долину мне спуститься,
Где протек ручеек.
Кто же даст воды напиться?
Милый брат, он далек…
Он далек.
Не придет, не сядет рядом.
Все гуляет он по грядам,
И одна я, одна.
Солнце, встало ты над садом,
Душу пьешь всю до дна…
Всю до дна.
Солнце двинется к закату…
Я пойду навстречу к брату
(Так знаком этот путь!),
Опершися на лопату,
Он прижмет к сердцу грудь,
К сердцу грудь.
Милый братец мой, когда же
Отдохну от скучной пряжи
Снов докучных моих?
И на облачном на кряже
Встанет тих наш жених,
Наш жених?

1

Светлый мой затвор!
Ждал Царя во двор,
А уж гость сидит
Там, где стол накрыт.
Поклонюсь ему,
Царю моему.

Сердца не позорь:
От утра до зорь
Не устало ждать,
Скоро ль благодать
Гость мой принесет,
Меня спасет.

Светлый мой затвор,
Ты — что царский двор!
Умным духом пьян,
Жгу святой тимьян:
Стукнуло кольцо
В высоко крыльцо.

2

Сколько раз тебя я видел,
То ревнуя, то любя,
Жребий сердце не обидел:
Видел спящим я тебя.

Забывается досада,
Тупы ревности шипы,
Мне не надо, мне не надо
Мной изведанной тропы.

Так докучны повторенья:
Радость, ревность и тоска,
Но для нового строенья
Крепкой выбрана доска.

Что там было, что там будет,
Что гадает нам звезда?
Нежность в сердце не убудет
(Верю, верю) никогда.

Пусть разгул все бесшабашней,
Пусть каприз острей и злей,
Но твой образ, тот домашний,
Тем ясней и веселей.

Ты принес мне самовольно
Самый ценный, нежный дар,
И расплавился безбольно
В ясном свете мой пожар.

Павильоны строил — зодчий —
Я, тоскуя и шутя,
Но теперь не ты ли, Отче,
Мне вручил мое дитя?

3

Не правда ли, на маяке мы —
В приюте чаек и стрижей,
Откуда жизнь и море — схемы
Нам непонятных чертежей?
Окошко узкое так мало,
А горизонт — далек, широк,
Но сердце сердце прижимало,
Шептало: «Не настал ли срок?»
Нам вестники — стрижи да чайки,
А паруса вдали — не нам;
Любовь, какой другой хозяйке,
Как не тебе, ключи отдам?
Входи, хозяйствуй, полновластвуй:
Незримою ты здесь была,
Теперь пришла — живи и здравствуй
Над лоном хладного стекла;
Отсюда жизнь и море — схемы
Нам непонятных чертежей,
И вот втроем на маяке мы,
В приюте чаек и стрижей.

4

Ты сидишь у стола и пишешь.
Ты слышишь?
За стеной играют гаммы,
А в верхнем стекле от рамы
Зеленеет звезда…
Навсегда.

Так остро и сладостно мило
Томила
Теплота, а снаружи морозы…
Что значат ведь жалкие слезы?
Только вода.
Навсегда.

Смешно и подумать про холод,
Молод
Всякий, кто знал тебя близко.
Опустивши голову низко,
Прошепчешь мне «да».
Навсегда.

5

Сегодня что: среда, суббота?
Скоромный нынче день иль пост?
Куда девалася забота,
Что всякий день и чист и прост.

Как стерлись, кроме Вас, все лица,
Как ровно дни бегут вперед!
А, понял я: «Сплошной седмицы»
В любви моей настал черед.

6

Я знаю, я буду убит
Весною, на талом снеге…
Как путник усталый спит,
Согревшись в теплом ночлеге,
Так буду лежать, лежать,
Пригвожденным к тебе, о мать.

Я сам это знаю, сам,
Не мне гадала гадалка,
Но чьим-то милым устам
Моих будет жалко…
И буду лежать, лежать,
Пригвожденным к тебе, о мать.

И будет мне все равно,
Наклонится ль кто надо мною,
Но в небес голубое дно
Взгляну я с улыбкой земною.
И буду лежать, лежать,
Пригвожденным к тебе, о мать.

7

Твой голос издали мне пел:
«Вернись домой!
Пускай нас встретят сотни стрел,
Ты — мой, ты — мой!»
И сладким голосом влеком,
Я вопрошал:
«Но я не знаю, где мой дом
Средь этих скал?»
И тихий шелестит ответ:
«Везде, где я;
Где нет меня, ни счастья нет,
Ни бытия.
Беги хоть на далекий Ганг,
Не скрыться там, —
Вернешься вновь, как бумеранг,
К моим ногам».

8

Теперь я вижу: крепким поводом
Привязан к мысли я одной,
И перед всеми, всеми слово дам,
Что ты мне ближе, чем родной.
Блаженство ль, долгое ль изгнание
Иль смерть вдвоем нам суждена,
Искоренить нельзя сознания,
Что эту чашу пью до дна.
Что призрак зол, глухая Персия
И допотопный Арарат?
Раз целовал глаза и перси я —
В последний час я детски рад.

9

Над входом ангелы со свитками
И надпись: «Плоть Христову ешь»,
А телеграф прямыми нитками
Разносит тысячи депеш.
Забвенье тихое, беззлобное
Сквозь трепет ярких фонарей,
Но мне не страшно место лобное:
Любовь, согрей меня, согрей!
Опять — маяк и одиночество
В шумливом зале «Метрополь».
Забыто имя здесь и отчество,
Лишь сердца не забыта боль.

10

Как странно: снег кругом лежит,
А ведь живем мы в центре города,
В поддевке молодец бежит,
Затылки в скобку, всюду бороды.
Jeunes homm’ы {*} чисты так и бриты,
Как бельведерский Аполлон,
А в вестибюле ходят бритты,
Смотря на выставку икон.
Достанем все, чего лишь надо нам,
И жизнь кипуча и мертва,
Но вдруг пахнет знакомым ладаном…
Родная, милая Москва!
{* Молодые люди (фр.) — Ред.}

11

Вы мыслите разъединить
Тех, что судьбой навеки слиты,
И нежную расторгнуть нить,
Которой души наши свиты?
Но что вы знаете о ней:
Святой, смиренной, сокровенной,
Невидной в торжестве огней,
Но яркой в темноте священной?
Чужда томительных оков,
Она дает и жизнь, и волю,
И блеск очей, и стройность строф,
И зелень радостному полю.
Глуха к бессильной клевете,
Она хранит одну награду,
И кто любви не знали, те
Не переступят чрез ограду.

12

Посредине зверинца — ограда,
А за нею розовый сад.
Там тишина и прохлада,
И нет ни силков, ни засад.
Там дышится сладко и вольно,
И читают любовный псалтырь,
А кругом широко и бездольно
Распростерся дикий пустырь.
Когда ж приоткроют двери,
Слышен лай и яростный вой,
Но за стены не ступят звери:
Их крылатый хранит часовой.
И все так же тихо и мирно
Голубой лепечет ручей,
И медленно каплет смирна
Из цветочных очей.
И издали вой, как «осанна»,
Говорит: «Люби, живи!»
Но звериная жизнь — обманна
Запечатанной там любви.

Защищен наш вертоград надежно
От горных ветров и стужи,
Пройти к нему невозможно:
Путь чем дальше, тем уже.
Корабельщикам сада незаметно:
Никакой реки не протекает.
И с горы искать его тщетно:
Светлый облак его скрывает.
Благовонен розоватый иней
На яблонях, миндалях и вишнях
И клубит прямо в купол синий
Сладкий дух, словно «Слава в вышних»,
А летом заалеют щеки
Нежных плодов, райских:
Наливных, золотых, китайских,
Как дары царицы далекой.
Зимы там, как видно, не бывает —
Все весна да сладкое лето.
И осенней незаметно приметы,
Светлый облак наш сад скрывает.