Архив стихотворений Эмиля Верхарна

Перевод Е. Полонской

Широко разлеглась вдали громада тока.
Там стены толстые сияли белизной,
А кров из камыша с соломой — навесной
И с одного уже осыпавшийся бока.

Обвился старый плющ вокруг него высоко.
На крыше голубей гостит залетный рой.
Две скирды высятся твердынею двойной
По сторонам ворот, распахнутых широко.

Летел оттуда гул, как бы от взмаха крыл,
И прерывался он ударом молотил, —
Так слышен шаг солдат под грохот барабанный.

Звук падал и взмывал. Казалось по ночам,
Что сердце мощное всей фермы бьется там,
Баюкая поля той песней непрестанной.

Перевод Е. Полонской

Сегодня день, когда должны
В таверне «Солнца и Луны»
Отпраздновать большое торжество:
Избрание главы и старшины
Всех истинных курильщиков страны, —
Так назовут того,
Кто пред лицом испытанных судей
Огонь поддержит в трубочке своей
Всех доле.
Итак, да будет пиво
Бурливо
И дым послушен воле!

Для любопытных скамьи есть.
Курильщики к столам успели сесть.
Кому же — Фландрии или Брабанту честь?

Пуская дыма выкрутасы,
Уже все курят больше часа

Свой крепкий рубленый табак,
Набитый в трубки до отказа,
Умятый пальцем по два раза —
С любовью, а не кое-как.
Все курят и молчат упорно.
Их много в комнате просторной.
Никто не хочет торопиться,
И каждый на других косится.
Они хозяйственно дымят:
Неведом им азарта пламень;
Лишь слышно, как часы стучат,
Чей маятник — вперед, назад! —
Все тот же повторяет лад,
Да изредка плевки летят
И грузно падают на камень
И так дымили бы они
Еще часы, быть может дни,
Когда бы новички в куренье
Не вывели из наблюдений,
Что их постигнул крах
И что огонь в их трепетных руках
Зачах.

Но ветеранам неизвестен страх!
Пускай извивы дыма
Неведомым пером
Их победителя простое имя
Выводят, может быть, под потолком, —
Они туда и не глядят,
Их взгляд
На трубку устремлен, где светит ясно

Им огонечек красный.
И он один у них в мечтах,
И он всецело в их руках:
Они его томят и нежат,
Затяжки их всё деликатней, реже,
И губы, как тиски,
Сжимают чубуки,
И каждый про себя хитрит,
И каждый свой секрет хранит…
А сколько надобно оглядки,
Чтоб не поблек
До времени веселый огонек,
Зажатый в их ладони хваткой!

Их было десять, стало пять.
Осталось трое. Спасовать
Решает третий, — с поля брани
Уходит он, и вслед несутся залпы брани.
Остались двое: судовщик,
Брабантец, — он уже старик, —
И шорник с рыжей бородою —
Надежда Фландрии, всегда готовый к бою.
Тут начался великий спор.
Народ вскочил, и вся таверна
На мастаков глядит в упор,
А те сидят высокомерно,
Дымя безмолвно, до тех пор,
Пока фламандец вдруг уныло
В головку трубки пальцем ткнул —
И побледнел: зола остыла!
Другой же все еще тянул,

Попыхивал едва приметно,
Пуская голубую тень дымка,
И продолжал игру, пока,
Всех оглянувши свысока,
Не вытряхнул три красных уголька
На ноготь свой, широкий и бесцветный,

И судьи все, восхищены,
В таверне «Солнца и Луны»
За пивом сидя, присудили:
Тому, кто дрался за Брабант
И, проявив уменье и талант,
Фламандца рыжего осилил,
Дать приз. И трубкой наградили
Из пенки с янтарем. А к ней цветы и бант.

Перевод Н. Рыковой

Веселье,
Которое дарит нам зелье,
Хмельной струей
Стекающее в кубок золотой,
Легло на лица светом новым.

Все были братьями, все страстно
рвались в бой.
Веселья ток живой

Мгновенно проходил
По пылким и слепым, по мудрым и суровым.
Но вот один произносил
Под звоны чаш такое слово,
Как будто факел подносил,
И зажигал другого,
И все пылали яростью святой.

В те дни сомнение мятежное, глухое
Тревожило народ и королей покоя
Лишало; веры же гранитная стена —
Как молнией была расколота она.
Так из одной скалы рвались, неутолимо
Враждуя, два ключа: щитом латинским Рима
Стоял Филипп Второй, князей германских меч
Монаха Лютера поклялся оберечь.

За праздничным столом легко текла беседа.
Пророчески одни вещали для соседа,
Как будто их речам внимала вся земля;
Другие, понося Филиппа-короля,
Насмешкой вольною его клеймили зверство:
Костры дымящие, престолы изуверства,
Он воздвигал вокруг престола своего.
Христианином ли теперь считать его?
Безумья черного он сеятель — не мира,
А злая власть его, горящая порфира,
Все города, дворы, селенья захлестнет,
Чтоб наконец поджечь и самый небосвод.
Граф Мансфельд щурился на блеск: в его стакане
Огонь бесчисленных свечей

Пучками собирали грани.
Согласье, думал он, всего сейчас важней:
И, властно требуя всеобщего вниманья,
Вильгельма прославлял Оранского деянья,
И силы тайные, и ум, и дарованья.

Напитки сдабривали остряки
Намеками солеными своими,
Друг друга ловкостью плутующей руки
Дурачили весельчаки.
О, яростный восторг, овладевавший ими,
О, дерзкий этот смех, когда они
Эгмонта возглашали имя,
Победно-грозное в те дни!

Хотелось жить и жить — отважней и полнее.
Вино запенилось в кувшинах и ковшах,
Что лебединые вытягивали шеи.
Мечты неслись вперед на бешеных конях,
И кубки стройные с узорными краями
Гляделись в зеркала широких гладких блюд,
И шелком лоснился и мехом под огнями
И драгоценными поблескивал перстнями
Весь этот знатный люд.

Но тут,
Когда все пламенно мечтали о свободе
И в небо рвались бы, скрывайся в небе враг,
Три раза Генрих Бредероде
На золотой поднос обрушил свой кулак
И подал знак

Толпе проворных слуг, — а те уже готовы, —
И вдруг на пышные покровы,
На скатертей шитье, на лоск и пестроту,
С кувшинов всю эмаль сбивая на лету
И опрокидывая кубки дорогие,
Низверглись миски жестяные,
И плошки, и горшки простые,
Чтоб расхватали их тотчас же господа.
А Бредероде взял убогую котомку,
И плошку осушил до дна, и громко
Промолвил — речь его была, как звон клинков,
Горда:
«Друзья! Они кричат: вы — босяки,
вы — гезы!
Что ж, будем гезами! У нас, у босяков
В сердцах — огонь, в руках — железо
У босяков!»

И вот из уст в уста метнулось это слово,
Как вспышка молнии. И жгуче и сурово
Крылатым каждого овеяло огнем:
Отвага, и задор, и вызов были в нем.
Как знамя и как меч его на подвиг ратный
Нести готовился отныне самый знатный,
Гордец надменнейший уже пленился им.
Оно для недругов — и страх и изумленье.
В него вложили гнев и дерзкое глумленье
Безумные сердца, чей пыл неутолим.
И были донага бестрепетно раздеты
Все души братские, готовые себя
И все свое отдать, дерзая и любя,

Мешая без конца проклятья и обеты.
Делили хлеб, и соль, и доброе вино,
Но в этих игрищах им становилось ясно:
Порыв, горячка, бред, — а все же не напрасно,
Каких бы будущее ни было полно
Еще неведомых сомнений и загадок, —
Они его творят. И эта честь дана
Тому, кто кубок свой кипящий пьет до дна,
Хотя и гибельный бывает у вина
Осадок.

Перевод Ю. Александрова

Там, в ландах, к жизни мирной и оседлой
Привыкли люди. В крепких и простых
Суконных платьях и сабо своих
Они шагают медленно. Средь них —
О, жить бы мне в Зеландии той светлой!

Туда, где, отразив закат,
Заливы золото дробят,
Я плыл немало лет подряд.

О, жить бы там, —
У пристани, где спят суда,
Свой бросить якорь навсегда
Тому, кто долгие года
Плыл по волнам!

К надежным зыбким в те края,
Смирив гордыню, путь направил я.

Вот славный город с тихими домами,
Где кровля каждая над узкими дверями
На солнышке блестит, просмолена.
Вверху колокола, с рассвета до темна
Так монотонно
Плетут все ту же сеть из тех же бедных звонов.

Я плыл по дальним рекам, что суровы
И горестно-медлительны, как вдовы.

Свеж будет уголок чудесный,
Что станет в чистоте воскресной
Служанка старая держать,
Где стену будет украшать
В тяжелой золоченой раме
С причудливой резьбой, с церковными гербами
Ландкарта Балеарских островов.
А на шкафу, — о, моря зов! —
В бутылку спрятана умело,
Расправив крылья парусов
Из лоскутков, по ветру смело
Плывет малютка каравелла!

Я миновал в ночном звенящем гуле
Теченья мощные, что землю обогнули.

Вблизи канала, в кабачке,
Я, как обычно, в час вечерний
Усядусь и увижу вдалеке
На мачте корабля свет фонаря неверный:
Горит, как изумруд, его зеленый глаз…
Я из окна увижу в этот час
Шаланд коричневых и барок очертанья
В огромной ванне лунного сиянья.
Листва над синей пристанью темна
И в дремлющей воде отражена…
Недвижен этот час, как слиток золотой.
Ничто не дрогнет в гавани. Порой
Лишь парус там, над сонною волной,
Чуть заполощет, но повиснет вскоре
В ночном безветрии…

О, море, море!

Неверное и мрачное, оно
Моею скорбью до краев полно.
Уж десять лет, как сердце стало эхом
Бегущих волн. Живу и грежу ими.
Они меня обворожили смехом,
И гневом, и рыданьями своими.
О, будет ли под силу мне
Прожить от моря в стороне?
Смогу ли в доброй, светлой тишине

Забыть о злом и ласковом просторе,
Жить без него?

О, море, море!

Оно живительной мечтой
Согрело ум холодный мой.
Оно той гордой силой стало,
Что голову мою пред бурей поднимала.

Им пахнут руки, волосы и кожа.
Оно в глазах моих,
С волною цветом схожих.
Его прилив, отлив его —
В биенье сердца моего.

Когда на небе золотом и рдяно серном
Раскинула эбеновый шатер
Царица-ночь, возвел я страстный взор
За край земли,
В такой простор безмерный,
Что до сих пор
Он бродит в той дали.

Мне часа каждого стремительный удар,
И каждая весна, и лета жар
Напоминают страны
Прекрасней тех, что вижу пред собой
Заливы, берега и купол голубой

В душе кружатся. И сама душа
С людьми, вкруг бога, вечностью дыша,
Кружится неустанно,
А в старом сердце скорбь
С гордыней наравне —
Два полюса земных, живущие во мне.
Не все ль равно, откуда те, кто вновь уйдет,
И вечно ль их сомнение грызет,
В душе рождая лед и пламя!
Мне тяжело, я изнемог,
Я здесь остался б, если б мог.
Вселенная — как сеть дорог,
Омытых светом и ветрами.
И лучше в путь, в бесцельный путь, но только
в путь,
Чем возвращаться в тот же дом и, за трудом
Одним и тем же сидя вечерами,
В угрюмом сердце ощутить
Жизнь, переставшую стремленьем вечным быть!

О, море, нескончаемое море!
О, путь последний по иным волнам
В страну чудесную, неведомую нам!
Сигналы тайные ко мне взывают,
Опять, опять уходит вдаль земля,
И вижу я, как солнце разрывает
Свой золотой покров пред взлетом корабля!

Перевод Б.Томашевского

За далью всех светил пред ними возникает
Виденье города — безбрежный черный бред,
В триумфе траура, как склеп, где жизни нет…
Земля? Ушла во мрак. А небо? Чуть мерцает!
Гигантский мир теней раскинулся кругом,
Туманный горизонт покрыл, как саван, горы,
Могильные холмы теперь предстали взору,
И в них погребена вся память о былом.
Толпа немых людей бредет во мгле заката,
И горбит их тоска, и путь их одинок.
И гнет прошедших лет на них надгробьем лег,
Как память тусклая о том, что жгло когда-то;
Им одинаково страшны добро и зло,
Бескровны их сердца, бесцветна страсти сила,
Душа в борьбе за жизнь о божестве забыла.
В глазах застыла мысль, молчанье в них вошло,
И неподвижность льдом сковала их навеки…
Мертвы желанья в них, раскаянье и страх;
Они мечтать — увы! — не могут о крестах,
И алой смерти свет им не закроет веки!

Перевод Е. Полонской

Их спины нищета лохмотьями одела.
Они в осенний день из нор своих ушли
И побрели меж сел по ниве опустелой,
Где буки вдоль дорог алеют издали.

В полях уже давно безмолвие царило,
Готовился покрыть их одеялом снег,
Лишь длился в темноте, холодной и унылой,
Огромных мельничных белесых крыл разбег.

Шагали нищие с сумою за плечами,
Обшаривая рвы и мусор за домами,
На фермы заходя и требуя еды,

И дальше шли опять, ища своей звезды,
По рощам и полям, как будто псы, слоняясь,
Порой крестясь, порой неистово ругаясь.

Перевод Г. Шенгели

Всегда,
Дни, месяцы, года
И вновь года,
Сыны страны румяной, плодовитой
Впускали жадный свой укус
В огромный кус
Земных богатств, их волею добытый.
Им дивное чутье служило искони.
Они искусство брать и ждать прекрасно знали,
Что взято ими, никогда
Не выпускали.
Война. Они ее охотно принимали,
Под львами орифламм смыкая тяжкий строй,
Неповоротливый, упорный, как литой
Из стали.

Но был волшебно быстр взлет их ужасных рук,
Когда им было нужно вдруг
Меж ловких рыцарей, блиставших легкой броней

И смелостью французскою, схватить
За волосы победу и смирить,
Со счастием зажав в свои ладони,
И вознести, как Фландрию, ее
Ввысь, на горящее под солнцем острие
Их башен в бледном небосклоне.

Колокола, мычащие вдали.
Они в своих сердцах, как ярый гнев, несли,
И языков прокованные била
Их кулаков в себе таили силу.
А ненависть! Она в течение веков
Пылала в их душе у жарких очагов;
И сыновей они своих скликали,
Чтоб те увидели ее багряный жар
У очага семейного. Как дар
Они, целуя их, передавали
Им душу Фландрии и прадедов сердца,
Умевших ненавидеть до конца.

Почти молчали там, но мыслили согласно.

Был город укреплен; его богатства властно
От бережливости пылающей росли.
Там дыбились от каждого налога
И долгую борьбу, обдуманно и строго.
Вели
С несчетными и жадными врагами,
С баронами и королями,
Чьи золоченые гербы
Казались им какими-то когтями,

Впивающимися в их лбы.
Как жизнь, там защищали право.
Условья, договоры слева, справа
Сковали жизнь купцов
И жизнь ростовщиков.
Порты казались там открытыми домами,
Где продавали землю четвертями;
Там руки чуткие и зоркий луч зрачков
Ощупывали всё, там всё давало прибыль;
Там пользовались всем, безмолвие храня.
Запасы смол, и руд, и вин, рыча, звеня,
Одним давая жизнь, другим вещая гибель,
Вздымались властью там, откуда корабли
Стремили Фландрию во все концы земли.

О, войны, мятежи и заговоры!
За ними вольности пришли стопой нескорой,
Неспешной чередой.
Конечно, каждый цех хотел лишь за собою
Оставить все права, добытые борьбою;
И зависть, споров шум безжизненной листвой
Заплесневелою над буднями висели;
Но если вспыхивал общенародной цели
Сверкающий маяк, —
То все ткачи и кузнецы умели
В напор единый слить свой непреклонный шаг.
Они неслись в грозе и буре страсти
На ветхий дуб враждебной власти;
Вгрызался в корни бешеный топор,
Набат тяжелый правил шаг их гулкий,
И вдруг толпой кишели переулки,

И мчались, к площади, сжав кулаки,
Чернеющие кровью мясники.

Так, отдавая жизнь, чтоб из гранита воли
Воздвигнуть здание своей счастливой доли,
Фламандских буржуа крикливый грузный клир
Означил на гербе их расы —
Упрямой, крепкомясой —
Весь мир.

Перевод Всеволода Рождественского

В то время как вдали, сверкая парусами,
Проходят стаи кораблей
И волны, пеною своей
Подобные орлам с блестящими крылами,
Встают, грозны и высоки, —
Счастливый путь вам, моряки!

Гордясь, горит заря, прекрасен день, как слава,
А этот берег — как порог,
Откуда Гордость бег начнет
От мыса к мысу вдаль, легко и величаво.
Валы грозны и высоки.
Счастливый путь вам, моряки!

Вам надо выбрать порт, куда летят мечтанья.
Без колебания вперед,
К народу, что давно вас ждет,
Чья воля, как мечи, исполнена сверканья!
Валы грозны и высоки.
Счастливый путь вам, моряки!

Простор чудесных волн пред вами лег сейчас,
И вал, катясь за валом следом,
Уже возносит вас к победам
По лестнице, где все — и пена и топаз.
Валы грозны и высоки.
Счастливый путь вам, моряки!

Среди вспененных волн — плывущие короны.
Но где властитель, где чело,
Куда бы золото легло
Венком сияющим, победой озаренным?
Валы грозны и высоки,
Счастливый путь вам, моряки!

Перевод Ю. Корнеева

Я тот, чьи прорицанья страшны,
Как рев набата с башни.

Три савана, снегов белей,
Среди полей
Прошли походкою людей,

И каждый факел нес горящий,
И косу, и топор блестящий.

Но глаз увидел только мой,
Что над землей
Пылают небеса бедой.

Осуждены и всходы и поля, —
Напрасны слезы и мольбы, —
Грядет
Пора, когда себе зобы
Добычей воронье набьет.

Я тот, чьи прорицанья страшны,
Как рев набата с башни.

Плоды в садах гниют и распухают;
Побеги на ветвях,
Обугливаясь, отмирают;
Трава горит, и в закромах
Ростки пускает семя;
Все лживо: солнце, тучи, время.
Отравлены равнины, и над ними
Закат, в огне и серном дыме,
Махает крыльями своими.
Под тихий свод церквей
Походкою людей,
Сплоченных волею одною,
Входили саваны чредою,
И все, кто в храме был,
Не находя в молитве сил,
Бежали прочь, потупив взор.
Но только в голове моей
С тех пор
Всегда звучат, гремят раскаты
Безумно бьющего набата.

Я тот, чьи прорицанья страшны,
Как рев набата с башни.

Напрасно станут лбы и руки
Стучаться в грудь судьбы, продля
Еще на много лет борьбу и муки.

Пощады нет у ней:
Осуждены и всходы и поля.

Кто скажет мне, когда они умрут?
А вдруг воскреснет день, когда,
Как в прежние года,
Под светлым небом будет хлеб наградой
За древний труд?

Но забегать вперед не надо.

И мимо саваны проходят,
Снегов белей,
И говорят в тиши полей
Друг с другом языком людей.

О, сломайте им лапы, перебейте хребты!

Крыс травите, травите упорно…
Зерна черной пшеницы
Рассыпьте им — зерна
Средь вечерней, немой темноты.

Помню: сердце когда-то разбилось.
… Помню: женщина вдруг появилась —
Собрала осколки… склеила —
Черным крысам его подарила.

О, сломайте им лапы, перебейте хребты!

Я их вижу у печки;
— Как на гипсах чернильные пятна —
Они смерть разгрызают невнятно.

О, сломайте им лапы, перебейте хребты!

Пара этих упорных
Крыс, мучительно-черных,
Пролезает в закрытую дверцу —
Я их вижу воочью —
Ночью
Они разрывают мое обнаженное сердце.
О, сломайте им лапы, перебейте хребты!

В голове моей мертвой и нищей,
В царстве мрачной Деметры,
Пролетают соленые ветры —
Крысы там основали жилище.

О, сломайте им лапы, перебейте хребты!

Никому ничего неизвестно:
Где добро и где зло — все равно нам.
…Только крысы… их много… им тесно…

О, скажите: — по сумрачным склонам
Вечеровой немой темноты
Вы рассыпите ль черные зерна
Злой пшеницы, сломав им хребты?…

Черная жаба на белой земле
Следит неутомно за мной во мгле
Глазами огромней ее головы.
Жабьи глаза обокрали меня,
Когда на закате печального дня
В дали я глянула сверху травы…
Брат мой? — Лгунишка какой-то — мой брат.
Скалит он зубы, в зубах же — мука,
Сложены накрест нога и рука,
Вертятся, кружатся в жуткий закат.
Ветер летит,
Ветер вертит
Старую мельницу давних обид.

Этот вот? Этот — двоюродный брат,
Жадно глотает вино
И Солнце пьянеет, — в окно
Хлещет багровый закат.
Я замечала: он спит в погребу
С трупом в гробу.

Для ребятишек — запас:
Стертый голыш, камешок;
А для копеек — у нас
Вшивый мешок.
Мы, сумасшедшие, в дряхлой усадьбе
На свадьбе;
И лунные полосы светят в тоске
Трем сумасшедшим на стылом песке.

Перевод Вс. Рождественского

В нем воля с гордостью слились, а лик надменный
В спокойствии таил пыл страсти дерзновенной,
И нация за ним едва поспеть могла,
Следя, как закусил конь славы удила.
И кровь и золото его завоеваний
Всем ослепляли взор, мутили ум заране.
С ним каждый мнил себя участником побед,
И матери в слезах, как бы свершив обет,
К нему вели детей безмолвно и сурово
Под пули и картечь в дни ада боевого.

Ров, ощетиненный штыками, грозный строй,
В потоптанных полях остатки жалкой жатвы,
Подвижные каре, пружины взлет стальной
Для страшного толчка, гнев, бешенство
и клятвы,
И там, на высоте им занятых холмов,
Разверстых пушек пасть и канонады рев.

Приказ! И с этих пор — один —
он стал толпою.
Он движет, он ее бросает к бою;
Душой огромною, жестокой он сдержать
Ее готов или отбросить вспять, —
И жест его в закон себе вменяет всякий.
Вот слышится галоп отчаянной атаки:
Пронзительный рожок, коней тяжелый скок,
На древке стиснутом трепещущий флажок,
Проклятья, возгласы и залпы в беспорядке.
Сшибаются полки, удара длится гул,
И вдруг — спокойствие, как будто бой уснул
И захлебнулся вой ожесточенной схватки.
Он смотрит. Взор горит, и выпрямился стан.
В разгаре боя им уже составлен план,
Продуманный и утонченный,
В мечтах победой завершенный.
Противник вовлечен в водоворот,
В его стремительный и дерзостный расчет.
Гремят орудия, дым бродит на плацдарме.
Он видит там, внизу, двух столкновенье армий
И выжидает миг, когда внести в пожар
Удар.

О, торжествующий молотобоец славы,
Кузнец истории надменно-величавый!
Он жизнь, он смерть, он горе всем несет,
Кровавою рукой судьбы он выю гнет,
И если яды тирании
Должны при нем созреть, как гроздья золотые, —
Пусть! Он сияет весь. Его душа
Родилась, гордостью трагической дыша.
Все верят в мощь его, и славят все с любовью
Того, кто ширь полей чужой забрызгал кровью.

Пустынные поля, где столько душ во тьму
Ушло, где столько тел, раскинув ноги, руки,
Смертельно раненных, теряют силы в муке, —
Богатой жатвою вы кажетесь ему!
Он бросит слово лишь — короткое, простое, —
И вот решается судьба любого боя.
Тот, кто сошелся с ним, — заране побежден
И растворился в том, что замышляет он.
Лишь он появится — и, ужаса полны,
Враги, ломая строй, бежать обречены.
Их стойкость гибнет вмиг, лишь загрохочут пушки,
Везде мерещатся им страхи и ловушки,
И вопли трусости уже звучат кругом.
На поле битв слышны в безумии ночном
Лишь стоны, жалобы с проклятьями, слезами
И топот бегства под клинками.

Он обожанием и страхом окружен.
Прославить, и столкнуть, и возвести на трон —
Вот роль его, а власть — предел его желаний.

Всем миром признан он и без коронований,
Епископских тиар и пышных алтарей;
И тайной своего существованья
Он облекает мирозданье
Как бы огнем лучей.
На всех его путях — и смерть и возрожденье;
Как Шива, рушит он и возрождает вновь,
И эта тень в веках нисходит по ступеням,
Поправ пятой цветы и льющуюся кровь.

Перевод Н. Рыковой

Широкие каймы пустынных берегов,
Все тех же самых волн все тот же вопль и рев
С конца в конец того же фландрского приморья,
Песчаных дюн холмы и пепельные взгорья,
Недобрая земля, жестокая порой,
Земля, где вечная борьба, и вечно вой
Ветров, и вечные тревоги и усилья,
Где бури зимние над нами вихрят крылья
И стены черные вздымает сквозь туман
Клокочущий тоской и злобой океан, —
Спасибо вам за то, что вы у нас такие,
Как смерть, как жизнь в ее мгновенья грозовые!
От вас избыток сил у наших сыновей,
И в бедах и в трудах упорство молодое;
От вас они светлы той дерзкой красотою,
Что неосознанно живет в сердцах людей
И в смертный бой влечет одолевать злосчастье.
Спокойным мужеством вы наделили их
В привычных пагубах, в опасностях лихих,

Которыми грозит осеннее ненастье;
От вас у девушек, что победили страх
Еще невестами изведать вдовье горе, —
Любовь и верность к тем, кого в седое море
Сурово шлет нужда на барках и ладьях,
Чтоб в час, когда тепло у очага родного
И тело к телу льнет в уютной тьме лачуг,
Счастливым отдыхом и ласками подруг
Могли насытиться вернувшиеся с лова.
Страна полуночных и западных ветров,
Несущих соль морей и терпкий запах йода,
Тобой закалена крутая плоть народа
И много сил дано рукам его сынов,
Чтоб, властные, они вложили труд и волю
В печальный милый край, что им достался
в долю.
Пускай возникли здесь дворцы и купола,
Как сон диковинный из камня и стекла,
И город встал у вод, морской овеян солью, —
Вам, парни Фландрии и девушки, лишь вам
Быть сопричастными и волнам, и ветрам,
Прилива бурного могучему раздолью.
Вас, дети моря, с ним ничто не разлучит,
От моря ваших душ неистовство и сила,
И очи вам его сиянье засветило,
И в вашей поступи прибойный ритм звучит.

А те из вас, кто всех бесстрашней и суровей,
Они еще верны заветам древней крови:
Потомки викингов на всех путях морских
Пьянеют яростью прапрадедов своих,

Что уходили в смерть на кораблях, объятых
Огнем, без спутников, без парусов крылатых,
Без весел, чтоб найти торжественный покой
Багряным вечером в пучине золотой.

Перевод М. Донского

Сомкнулись сумерки над пленными полями,
Просторы зимние огородив стеной.
Скопленья звезд горят в могильной мгле ночной;
Пронзает небеса их жертвенное пламя.

И чувствуешь вокруг гнетущий медный мир,
В который вплавлены громады скал гранитных,
Где глыба каждая — каких-то первобытных
Подземных жителей воинственный кумир.

Мороз вонзил клыки в углы домов и башен.
Гнетет молчание. Хотя б заблудший зов
Донесся издали!.. Бой башенных часов
Один лишь властвует, медлителен и страшен.

Ночь расступается, податлива как воск,
Вторгаются в нее безмолвие и холод.
Удары скорбные обрушивает молот,
Вбивая вечность в мозг.

Перевод Е. Полонской

Здесь пели иволги, дрозда звучал напев,
Деревья старые, встав двадцатью рядами,
Подъяли ветви ввысь, этаж за этажами,
С апрельским солнышком опять помолодев.

Побеги, чувствуя живительный нагрев,
Как будто клейкими покрылись леденцами,
И пчелы медленно летали над цветами;
Коровы по траве брели, отяжелев.

Ложилась поутру, в лучах зари сверкая,
На яблони роса пахучая, густая,
Полдневный зной листву в дремоту погружал,

А к вечеру, когда пылало солнце в тучах,
Лучи блестели так среди ветвей могучих,
Как будто бы огонь по хворосту бежал.

Перевод Э. Линецкой

Прозрачна тень, и радужна заря.
С деревьев, где проснулись птицы,
Роса струится,
Цветы и травы серебря.

Так мягко день возник,
Так чист и хрупок воздух ранний,
Как будто в нем искрятся сотни граней.
Я слышу шелест крыл; я слушаю родник.

О, как глаза твои нежны и как блестящи,
Когда рассвета луч, неверный и скользящий,
Дробится в голубых прудах!
Как бьются жилки на твоих висках!

И сила жизни, радостной и страстной,
С дыханьем ветра и полей
В тебя врывается, как счастье, властно.

И, отступая перед ней,
Ты за руки меня берешь, скрывая дрожь,
И прижимаешь их все крепче, все сильней
К груди своей.

Перевод Г. Шенгели

В вечерней глубине пылает вся равнина,
Набат со всех сторон прыжками мечет звон
В багровый небосклон.

— Вот стог пылает! —

По колеям дорог бежит толпа,
И в деревнях стоит толпа, слепа,
И во дворах псы лают у столба.

— Вот стог пылает! —

Огонь ревет, охватывая крыши,
Солому рвет и мчится выше,
Потом, извилист и хитер,
Как волосы пурпурные змеится,
И припадает, и таится, —
И вновь взметается костер,
В безумье золотом и пьяном,
Под небо черное — султаном.

— Вот стог другой мгновенно загорелся! —

Огонь огромен, — вихрем красным,
Где вьются гроздья серных змей,
Он все быстрей летит в простор полей,
На хижины, где в беге страстном
Слепит все окна светом красным.

— Вот стог пылает! —

Поля? Они простерлись в страхе;
Листва лесов трепещет в дымном прахе
Над ширью пашен и болот;
Дыбятся жеребцы с остервенелым ржаньем,
И птицы мечутся и сразу с содроганьем
Валятся в уголья, — и тяжелый стон встает
С земли, — и это смерть,
Смерть, обожженная в безумии пожара,
Смерть с пламенем и дымом, ярко
Взлетающая в твердь.

На миг безмолвие, но вот внезапно там,
В усталых далях, смел и прям,
Взрыв новый пламени в глубь сумерек взлетает.

— Вот стог пылает! —

На перекрестках сумрачные люди
В смятенье, в страхе молятся о чуде,
Кричат и плачут дети, старики
Стремят бессильный взмах руки

К знаменам пламени и дыма,
А там, вдали, стоят неколебимо
Умалишенные и тупо смотрят ввысь.

— Вот стог пылает! —

Весь воздух красен; небосклон
Зловещим светом озарен,
И звезды — как глаза слепые;
А ветер огненных знамен
Колеблет гроздья золотые.
Огонь гудит, огонь ревет,
Ему из дали вторит эхо,
Реки далекий поворот
Облекся в медь чудесного доспеха.
Равнина? Вся — огонь и бред,
Вся — кровь и золото, — и бурей
Уносится смертельный свет
Там, в обезумевшей лазури.

Перевод Н. Рыковой

Как страстно кличет их от медленных равнин
Сивиллы древний зов и в смутных окоемах
Влечет мерцанье глаз каких-то незнакомых —
Однажды вечером изведали они.

Вперед! Огромный мол. В накале белом луны,
И флагов золото на мачтах корабля,
И юнги черные. Уходит вдаль земля.
Волна прибойная сосет песок лагуны.

О, это плаванье в сияющем ночном
Пространстве! Звездные узорные плетенья!
Ветров полуденных и шум» и свист, и пенье
К цветущим берегам уносят! А потом?

Как руки черные, воздетые высоко, —
Из камня сложенные башни городов,
Зрачки, горящие под крышами домов
На глади стен сырых в ночных глазницах окон.

Пустыни рыжие и степи — без границ,
Подвластные громам и ураганам бурным,
И солнца, саваном одетые пурпурным,
Туманным золотом вечерних плащаниц.

И храмы медные, где щит и меч тяжелей
У паперти, и крест над ними в вышине,
И старых кесарей, в оцепенелом сне
Навеки замерших, чугунные престолы.

Устои островов над мутно-голубой —
То бирюзовой, то опаловой — пучиной,
И дрожь, и тайный страх бескрайности пустынной,
И вдруг, как молоты гремящие, прибой!

Народы, что века покорно терпят муки,
Народы, что уже восстали для побед,
У портов маяки — слепяще яркий свет
Зажавшие в кулак бестрепетные руки.

Но вспыхнет в памяти, как самый нежный зов,
Все то далекое, что свято и знакомо:
Вот мать печальная, вот садик возле дома,
Вот равномерный бой больших стенных часов.

Пора вернуться вспять. Прощай, широкий, вольный
Мир — океан, прощай! И все же нет для них
Ни счастья мудрых душ, ни счастья душ простых,
Что жизнью медленной и дремлющей довольны.

Отныне будет их к закатным влечь кострам,
К закатным солнечным притягивать воротам,
Распахнутым мечте неистовой, заботам
Нездешним и любви к виденьям дальних стран.

Перевод Ф. Мендельсона

Над золотом глади озерной,
Где белые лилии спят,
Усталые цапли скользят,
В воде отражаются черной.
Их крыльев широк размах,
Медлительны их движенья;
Плывут они в небесах,
Гребут в воде отраженья.
Но рыбак туповатый и важный
На них расставляет сети,
Не видя, что птицы эти
Гребут в высоте отважно,
Что в мокрые сети скуки
Птицы не попадают.
Напрасно он в тине их ищет,
Птицы все выше взмывают,
И мчатся, как призраки, мимо,
Безумны и неуловимы!

Перевод В. Давиденковой

Туман, как ватный ком, ложится
На всю округу. Он плотней
Вдоль окон, около дверей,
А над рекой — клубится.

Река медлительно впотьмах
Уносит трупов груз зловонный,
Луна — мертвец, похороненный
В каких-то дальних облаках.

И лишь на лодках, над пучиной,
В неверном свете фонарей,
Видны склоненных рыбарей
Дугою согнутые спины.

Еще с заката рыбаки,
Бог знает что ловя упорно,
В немую глубину реки
Свой невод погрузили черный.

А там, во мраке дна речного,
Людских скорбей и бед клубки
На жертву броситься готовы…
Их молча ловят рыбаки
И верят в правоту простых своих стараний,
В полночной темноте, в злокозненном тумане.

Как молот, бьет полночный звон,
Угрюмый голос похорон,
Срываясь с отдаленных башен;
Осенней ночью глух и страшен
Полночный звон.

Черны над речкой рыбаки…
Одета плоть их в странные лохмотья…
Со шляп убогих за воротники,
За каплей капля, весь туман окружный
Стекает дружно.

Деревни, онемев, стоят;
Закоченел лачужек ряд;
Немы орешника кусты,
С которых ветер снял листы.

Глуха, нема лесная тьма;
Ни звука, словно мир до края
Зола наполнила сырая.
И каждый, хоть нужна подмога,
Своим лишь делом занят строго,
Без помощи друзей, без слов,
И свой у каждого улов.

И первый тащит из воды
Рыбешку мелкую нужды;
Второй, беспечный, чужд заботам,
Болезней тину тянет переметом.
Тот вытряхнул из влажной снасти
Ему грозящее несчастье,
Тот видит в глубине сетей
Остатки совести своей.

Река, встречая дамб отпор,
Кипя, творя водовороты,
Течет, течет… — с которых пор? —
Туда, за горизонт заботы.
Как в черной коже, берега лежат,
Во мраке источая яд…
Туман, как вата клочковат,
Окутал хижин ближний ряд.

Ничто не дрогнет над ловцами,
И фонарей недвижных пламя
Пятнает, словно кровью ран,
Белесый войлочный туман.
И смерть и тишь гнетут свинцово
Ловцов безумия ночного.

Туманной мглой они от всех отъяты,
Бок о бок, но друг другу не видны…
И руки их истомлены,
И труд несет им лишь утраты.

О, если бы один позвал другого:
Быть может, утешеньем было б слово!

Но каждый с согнутой спиной,
Окоченев, сидит немой,
И возле каждого светильня искрой малой
Недвижно над водою встала.
Как сгустки тьмы они сидят,
И никогда их тусклый взгляд
Не поднимался за туманы,
Где небосвод горит, как жар,
И, полные магнитных чар,
Идут созвездий караваны.

Мученье черное — улов
У этих черных рыбаков.
Им нет, потерянным, числа;
Окутав, их сгубила мгла,
И звон ночной, осенний, похоронный
Льет ливнем над судьбой их монотонной.