Архив стихотворений Джона Китса

Покинул день восточный свой дворец
И ввысь шагнул и, став на холм зеленый,
Надел на гребень огненный венец.
Засеребрись, ручей, еще студеный,
По мхам скользит ложбинкой потаенной
И все ручьи зовет с собой туда,
Где озеро сверкает гладью сонной,
И отражает хижины вода,
И лес, и небосвод, безоблачный всегда.

И зимородок ярким опереньем
Соперничает с рыбой, в глубине
На миг мелькнувшей радужным виденьем,
Сверкнувшей алой молнией на дне.
А белый лебедь, нежась на волне,
Колеблет арку снежно-белой шеи
Иль замирает в чутком полусне.
Лишь глаз агаты искрятся, чернея,
И сладострастная к нему нисходит фея.

Как описать чудесный остров тот
На глади зыбкой светлого сапфира?
С Дидоны спал бы здесь душевный гнет,
Ушла бы скорбь от горестного Лира.
Изведавшая все широты мира,
Таких прозрачных серебристых вод
Не знает романтическая лира, —
Такой страны, где вечно синий свод
Сквозь дымку легкую смеется и зовет.

И роскошь дня объемлет всю природу —
Долину, холм, листы прибрежных лоз.
Он заключил в объятья землю, воду,
Он обрывает куст весенних роз,
Как бы сбирая дань пурпурных слез,
Цветов перебирает он узоры
И горд, как будто яхонты принес,
Способные затмить, чаруя взоры,
Все почки, все цветы на диадеме Флоры.

Перевод В. В. Левика

Дай мне перо и свиток вощаной —
Белее светлой ангельской ладони
И света звезд: к юдоли благовоний,
В край лучезарный дух умчится мой.

Оживлены божественной игрой,
Там колесницы мчат, лоснятся кони,
Искрятся крылья, жемчуга в короне,
И взгляды острые в толпе живой.

Как пенье услаждает чуткий слух!
Строка моя, будь звучно-величавой,
Когда торжественный умолкнет звук.

Сражается теперь мой высший дух,
Чтоб стих мой небесам служил оправой.
И одиноким не очнуться вдруг!

Перевод Н. Булгаковой

Стих — это чудо вечное, живое,
Но братство через песню — чудо вдвое.
Я, милый Мэтью, вспомнить не сумею
Судьбы прекрасней, радостей полнее,
Чем те, что отмечают нас, когда мы
Трофей возводим музам нашей драмы
Усильем общим. Братья и поэты,
Мы этим единением согреты,
И любит сердце, чуя в упоенье
Возвышенность, величье, исцеленье.

Поэзии пространство шаг за шагом
Осваивать с тобой я счел бы благом,
И с радостью я пел бы, гимнам вторя,
Что раздаются в Сицилийском море
Среди гондол скользящих, легких, дальных
На склоне дня, в лучах его прощальных, —
Но не смогу. «Лидийские картины»
Не для меня: гнетут заботы ныне,
И часто я гляжу со страхом в небо,
Боясь там утром не увидеть Феба,
Аврору не увидеть на рассвете,
Наяд, что в речке плещутся, как дети,
В лучах луны — паренье серафима, —
Все то, что было нам с тобою зримо:
Росу, что ночью с мяты и с морошки
Смахнула фея шаловливой ножкой,
Летя домой с таинственного луга,
Где танцевали эльфы всей округи
И чинно завершали праздник яркий,
Пройдя под лунной триумфальной аркой.

Противна музе городская смута.
Будь я при ней хоть каждую минуту,
Она сбежит, она не даст мне рая
Среди противоречий и раздрая.
О девушке мечтаю с добрым взглядом.
Как хорошо мне было б с нею рядом
Там, где безлюдно, там, где романтично,
Где множество цветов и где обычно
Дубы стоят, что помнят, как преданья,
Старинные друидов волхвованья;
Где над рекой ракитник темнолистый
К воде спускает золотые кисти
И, к кассии склоняясь благовонной,
Вплетает в кисти белые бутоны;
Где в чаще леса звонкие кантаты
Выводят соловьи замысловато;
Где меж стволов — подпор ветвистой кровли —
Постель я из фиалок приготовлю;
Где в звездочке душистой первоцвета
Пчела гудит и возится все лето.
Кто этой благодатью недоволен,
Тот и душой, и телом тяжко болен.

Ты это место укажи мне, Мэтью,
Коль что-нибудь имеешь на примете.
Там с девушкой, с тобой уединенно
Читали б мы друг другу Чаттертона.
(Четыре духа волею Шекспира
Ввели его в предел иного мира.)
Мы вспомнили б о тех с благоговеньем,
Кто жил, воюя с общим заблужденьем.
Ты, помянув бы Мильтона слепого,
В отчаянье пришел от зла людского
И ненависти к гению, чьи крылья
Людей хранят, как могут, от всесилья
Великих бедствий. Вспомнили бы дале
Мы тех, что в битве за свободу пали, —
Альфреда, Телля. Мэтью, мы едва ли
Забыли бы, беседуя с тобою,
Уоллеса, народного героя.
На север глядя, погрузившись в думы,
О Вернее, Мэтью, пролили б слезу мы.

Без девушки и без тебя мне, ясно,
Дразнить скупую музу — труд напрасный,
Но для твоей, о Фельтон, славы громкой
Готова муза «свет пролить в потемки».
Ты был цветком, что рос под небосклоном,
Соседствуя с ключом незамутненным,
Откуда били песни; утром рано
Сюда пришла невинная Диана
И, с радостью приветствуя светило,
Ему тебя на память подарила,
Отняв тебя у почвы плодородной
И опустив тебя в ручей холодный.
О том, как стал ты золотою рыбкой,
По воле Феба, в этой влаге зыбкой,
Ты не сказал; ты сохранил в секрете,
Как лебедем предстал на белом свете
И как впервые в этом состоянье
Обрел ты человека очертанья,
Как в странствиях своих возвел в обычай
Ты смену воплощений и обличий,
Как был с наядой в отношеньях дружных
И пищу брал из рук ее жемчужных.

Перевод Е. Фельдмана

Минувшей ночью, Рейнольдс, всякой гили
Я снова навидался в изобилье.
Виденья, наплывая друг на друга,
Ко мне явились с севера и с юга.
Бессмысленна была их оболочка:
Глаза карги с устами ангелочка,
Вольтер бродил с мечом, щитом и пикой,
В ночном халате — Александр Великий,
Старик Сократ к рубашке галстук ладил,
Кота мисс Эджворт Хэзлитт нежно гладил,
Там Юний Брут, жуир и выпивоха,
Наняв карету, торопился в Сохо.

Кто избавлялся от того кошмара,
Имел, наверно, крепких крыльев пару,
И не будил его порою ранней
Русалки смех, истошный визг кабаний.
Его цветы приветствуют из дола,
И в каждом — арфа юная Эола.
Мир — красок Тициановых смешенье.
Сверкает нож для жертвоприношенья
Над белой телкою. Гудят свирели.
Вокруг царит всеобщее веселье.
Встал парус над скалой зеленоглавой.
Бросают якоря. Гимн величавый
Поют на суше, подтянув матросу.

Стоит Волшебный Замок на утесе
У Озера. Волнуется дубрава:
Урганды Меч готовит ей расправу.
О Феб, когда б твоим заветным словом
Воздвигнуть я бы смог на месте новом
Волшебный Замок, чтобы от недуга
Отвлечь внимание больного друга!

Ты знаешь это место, и неплохо:
То — Мерлинз Холл, то царство грез, и моха,
И Озера, и синих гор скалистых,
И Островков, и речек серебристых.
Все вызывает гнев или улыбку,
Все в полусне, все призрачно и зыбко.
Холмы, вокруг рассыпанные щедро,
Исторгли вулканические недра.

Часть Зданья, Резиденцию Прелата,
Халдей-изгнанник возводил когда-то.
Другую часть, трудясь неутомимо,
Построил Катберт де Сент Альдебрим, а
Пристройка сделана грешившей тяжко
Лапландской Ведьмой, ставшею монашкой.
Черт, в каменщиках побывав однажды,
Со стоном камень положил здесь каждый.

Не скрипнет пол, и дверь не стукнет громко.
Здесь будто правит Фея-экономка,
Серебряным наполненная светом,
Что запад освещает ночью летом
И что стоит в глазах прекрасной девы,
Влюбленной в наши древние напевы.

Взгляни, плывет Галера тихомолком,
Отделанная золотом и шелком.
Три палубы выдерживает остов.
Корабль уходит за зеленый остров
И, достигая долгожданной цели,
Становится под стены цитадели.
Звучит Рожок, и эхо от Потерны
Мотивом прелести неимоверной
Пугает Пастуха. Перед собою
Он стадо быстро гонит к водопою.
Спешит с друзьями вестью поделиться,
Но те смеются: что за небылицы!

Когда бы все, чем грезилось когда-то,
Мы озаряли пламенем заката!
Когда бы дни души своей в печали
Мы темнотой ночной не отмечали!
Но мир нас бьет и мучает жестоко,
И флаг мой — не на адмиральском штоке.
Да не посмею я — с моей досадой —
Пускаться в рассуждения! Наградой
Мне ум возвышенный, увы, не будет.
Что ни задумай, жизнь всегда принудит
К оглядке на ее установленья.
Иль то заносит нас воображенье
При том, что все, что нам в избытке мнится,
Чистилище вернет в свои границы,
Что на земле и в небе несовместно
С простым законом? Радость будет пресной,
Коль наши цели нам же не по силам.
И лето нам покажется немилым,
От Соловья на сердце станет гадко.

Читаю повесть; в ней — одни загадки.
(О них — потом.) Я повести начало
Прочел, взойдя на Лэмпитские скалы.

Был вечер тих. Утесы зеленели
От водорослей. Море еле-еле
Серебряную пену шевелило.
Я дома был. Так отчего мне было
Так тягостно? Я видел, глядя в море,
Как сильный слабых пожирает в споре.
Я видел ясно в том кипенье ада
Перипетии вечного распада.
От зоркости такой и от пристрастья
Душа моя уже на знала счастья.
Цветы барвинка и цветы клубники
Я собирал, чтоб от печали дикой
Избавиться, — однако и доныне
Стоит в глазах ужасная картина:
Атака Ястреба, акульи игры,
Малиновка — и та со страстью Тигра
Червя сжирает. — Прочь, худые мысли!
Проклятие! Как с ними распроститься?
Уж лучше в колокол мне превратиться
Камчатской церкви, Джон, миссионерской,
Чем с ними оставаться в связи мерзкой!

Перевод Е. Фельдмана

Где блеск весны, где звонкие просторы?
Серебряная дымка не всплывет
На золотисто-алый небосвод,
Окрашенный улыбкою Авроры;

И сладкогласных нимф умолкли хоры.
О нимфы! Их веселый хоровод
Ни розы, ни сирень не понесет,
Как в мае, на алтарь богини Флоры.

И пусть поля безмолвны и пусты,
И пусть в лесу я Пана не встречаю,
Есть мир иной, духовной красоты,

Где все вокруг цветет, подобно маю,
Когда к стихам, что скромно я слагаю,
Снисходит человек такой, как ты.

Перевод В. Васильева

Ты видел, Чарльз, как лебедь грациозный
Плывет порой, задумчивый, серьезный,
Плывет бесшумно, словно луч нетленный,
Идущий к нам из глубины вселенной.
Порой он крылья распахнет просторно,
Красуясь перед Нимфою озерной,
И капельки, сверкающие в ряби,
Как драгоценность, вытащит из хляби.
В гнездо несет он капельки-алмазы,
Чтоб медленно их выпить, а не сразу,
Но все же сохранить не может птица
Ни на мгновенье влажные частицы.
Причиною тому — их быстротечность.
Они — как время, канувшее в вечность.
В реке Поэзии и я немало
Сгубил, как лебедь, времени. Бывало,
Весло разбито; паруса провисли;
Ни ветерка; бесцельно бродят мысли;
Вода меж пальцев, исчезая, блещет…
Увы, меж них алмаз не затрепещет!
И я прервал на время переписку.
Но ты не обижайся, друг мой близкий:
Твой слух привык к классическим канонам, —
Зачем тебе общаться с пустозвоном?
Попробовав напитки Геликона,
Мое вино ты вряд ли благосклонно
Отведаешь: к чему ходить в пустыню,
Бесплодную и полную унынья,
Тебе, который Байи видел виды,
Где отдыхал под музыку Армиды
И где читал бессмертного Торквато,
Редчайших роз вдыхая ароматы,
Тебе, который у потока Маллы
Дев белогрудых приласкал немало?
Бельфебу наблюдал ты в речке чистой,
Ты видел Уну в чаще густолистой
И Арчимаго, — рябью серебристой
Он любовался; всей душою страстной
Он предан королеве был прекрасной,
Титанию он зрил на тропах тайных,
Уранию — в дворцах ее бескрайных.
Либертас наш, водя его по бору,
Возвышенные вел с ним разговоры,
И сам ты слушал умиротворенно,
Как пел Либертас славу Аполлону,
Как пел он о летящих эскадронах,
О женщинах заплаканных, влюбленных,
О многом, что мне прежде и не снилось.

Так думал я; ползли и торопились
За днями дни — без веры, без надежды:
Мое перо — увы, перо невежды.
Когда б я мог, я посвятил бы строки
Тебе, мой друг, за первые уроки
Того, как можно сделать стих свободным,
Величественным, сжатым, благородным.
Цитировал ты Спенсера пространно, —
Там плыли гласных птичьи караваны, —
И Мильтона читал, — в поэме были
Покорность Евы, ярость Михаила.
Кто мне, входившему в литературу,
Открыл сонета строй и партитуру?
Кто объяснил мне свойства оды пышной,
Что, как Атлас, крепчает ношей лишней?
Кто доказал, что эпиграммы жало
Разит верней, чем лезвие кинжала,
Что эпос — царь, который миру внемлет
И, как кольцо Сатурна, мир объемлет?
Ты, Клио показав мне без покрова,
Долг патриота указал суровый,
Поведал об Альфреде и о Телле,
О Бруте, что свершил благое дело,
Убив тирана. Что б со мною стало,
Когда б не ты? Бесцветно и устало
Воспринял бы в душевном нездоровье
Я этот мир, наполненный любовью.
Смогу ли я забыть благодеянья?
Смогу ль оставить их без воздаянья?
О нет! Стихами угоди тебе я,
От радости б катался по траве я.
Я издавна одну мечту лелею:
Что ты, о времени не сожалея,
Меня прочтешь — страницу за страницей.
Пришел мой день. Так пусть же он продлится!

Я несколько недель не видел шпили,
Что воды яркой Темзы отразили,
Не видел солнечный восход в тумане
И тени, тающие утром рано
Над лугом и над речкой каменистой.
Ах, как чудесно в местности холмистой,
Где свежесть ручейков в такую пору
Пьет ветерок, бродя по косогору,
Где нива созревает золотая,
Где Цинтия смеется, воцаряя
Ночами летними в небесном крае,
И облако, как нежный пух, кружится,
И кажется, она в постель ложится!

Я стал бывать в высоких этих сферах,
Лишь разобравшись в рифмах и размерах.
«Пиши! — меня Природа призывала. —
Прекрасней дня на свете не бывало!»
И я писал. Стихов скопилось много.
Я не в восторге был от них, ей-Богу,
Но сочинить решил, доверясь чувству,
Тебе письмо. Особое искусство
В особом вдохновении нуждалось,
Что достиженьем цели возбуждалось,
И мне казалось: в этом достиженье
Поможет мне мое стихосложенье.
Но много дней прошло с поры блаженной,
Как Моцарт мне открылся вдохновенный,
И Арн, и Гендель душу мне согрели,
И песни Эрин сердцем овладели.
Они в твоем прекрасном исполненье
Всецело отвечали настроенью.
Мы, по тропе бродя тенистой, длинной,
Оказывались в местности равнинной;
Мы в комнате твоей библиотечной
Беседой наслаждались бесконечной.
Спускалась ночь; мы ужинали плотно;
Затем искал я шляпу неохотно;
Ты провожал меня; ты жал мне руку
И уходил; но все я слышал звуки,
Но все внимал твоей недавней речи,
Хотя ты от меня уж был далече
И, возвращаясь, шел к родному дому,
Шагая по покрову травяному.
О чем я думал в тихие минуты?
«Избави Бог его от лишней смуты,
Да не загубят этой жизни годы
Ни мелкие, ни крупные невзгоды!» —
Одолевали мысли всею силой.
Жму руку, Чарльз. Спокойной ночи, милый!

Перевод Е. Фельдмана

Я пережил унылых дней немало.
Не раз меня тоска одолевала,
И мозг тупел от скуки небывалой,
И был я глух к небесному хоралу.
В туманные я вглядывался дали,
Где молнии резвились и сверкали.
К земле склоняясь, погружаясь в травы,
Я ждал явленья мысли величавой;
Но под шатром багряным небосклона
Не слышал я мелодий Аполлона,
И с огорченьем видел я, как, тая,
Тускнела в небе лира золотая;
И зря внимал я медоносным пчелкам:
Я сельских песен не усвоил толком.
Я чувствовал, что взгляды женщин милых,
И те воспламенить меня не в силах,
И не воспеть мне на моих страницах
Ни рыцарей, ни дам прекраснолицых.

Но те, что к лаврам столь неравнодушны,
Бывают недоступны жизни душной,
Когда, одну поэзию приемля,
Они отвергнут воздух, воду, землю.
(Либертасу поведал Спенсер это.
Я верю гениальному поэту.)
Когда Поэт в иных витает сферах,
Он видит небо в юных кавалерах
На белых скакунах, при всем параде,
Что рубятся друг с другом шутки ради.
Их вылазку и бой во вражьем стане
Мы молнией считаем по незнанью,
И лишь Поэт в своем особом раже
Услышит горн их крепостного стража.
Когда ворота распахнут широко
И всадники мелькнут в мгновенье ока,
Поэт успеет разглядеть в проеме
Веселый пир, царящий в славном доме,
Красавиц, пляшущих неутомимо,
Что могут сниться только серафиму,
И кубки, и вино, что в них искрится,
Как в вихре солнца яркие частицы,
Где струи падают, по всем приметам
Подобные сгорающим кометам.
Цветы в саду — в количестве несметном,
Но их не рвать обыкновенным смертным.
Здесь Аполлон считается с угрозой:
Поэт всегда в жестоком споре с розой.
Фонтаны бьют и смешивают струи,
Сливаясь в обоюдном поцелуе,
Стекая грациозно и картинно,
Как ручейки по плавникам дельфина,
Когда он подплывает стороною,
Своим хвостом играя над волною.

Все это тот с восторгом наблюдает,
Кого воображенье распирает.
Не он ли подставляет, увлеченный,
Вечерним бризам лоб разгоряченный?
И не его ль и все его таланты
Притягивают звезды-бриллианты?
Не он ли покорен луною нежной,
Что в облаках — в сутане белоснежной —
Торжественно плывет в ночном просторе
Монашкой милой в праздничном уборе?
Конечно, он, чьи зорко видят очи
Все буйства и секреты каждой ночи.
Случись когда, что сам их подгляжу я,
Тебя рассказом, брат, заворожу я.

Чем в этой жизни барды ни богаты,
Вознаградят потомки их трикраты.
Когда косая топчется в передней,
О чем Поэт мечтает в миг последний?
«Когда истлеет низменное тело,
Мой дух достигнет высшего предела,
И мир постигнет суть моей работы,
И за мечи возьмутся патриоты.
Моих стихов суровые набаты
Поселят страх под сводами сената,
И мудрецы, об истине радея,
В свою мораль внесут мою идею,
Воспламенясь моими же стихами,
А я, сходя с небес, раздую пламя.
Мой лучший стих, мой самый стих удачный,
Послужит гимном деве новобрачной.
Однажды майской утреннею ранью,
Устав плясать, рассядутся селяне
Вкруг девушки какой-нибудь прелестной,
Объявленной здесь королевой местной,
И цветик белый, пурпурный и красный
Они вплетут в венок ее прекрасный,
Поскольку белый с красным непреложно
Здесь символ всех влюбленных безнадежно.
Букетиком лежат посередине
Фиалки на груди ее невинной.
Она стихи читает; томик скромный
Переполняет радостью огромной
Сердца селян, скрывающих волненье
Под сдержанные крики одобренья.
В стихах — надежды, страхи и невзгоды,
Что испытал я в молодые годы.
Браслет жемчужный ярко-ярко блещет,
Горит, переливается, трепещет.
Иду я к детям с песней колыбельной.
Да будет свят покой их беспредельный!
Я говорю прости холмам и ниве, —
Их размывает в дальней перспективе, —
И быстро восхожу к вершинам горным,
Дивясь пространствам диким и просторным.
Прекрасный мир, я, смело духом рея,
Твоих сынов и дочерей согрею
Своим стихом!» — Ах, друг и брат мой, ныне,
Когда б я укротил мою гордыню
Для радостей обычных, то, предвижу,
Я стал бы людям и милей, и ближе.
Иные мысли — сущее мученье,
Но боль мне приносила облегченье,
И счастлив был я — найденному кладу
Душа и то не столь была бы рада.
Моих сонетов публика не знала,
Но ты их знал — мне этого хватало.
Я на траве недавно, брат, валялся,
Любимому занятью предавался:
Писал тебе письмо, и в те мгновенья
Лицом ловил я ветра дуновенья.
Вот и сейчас лежу я на утесе,
Примяв цветы. Мой великан вознесся
Над океаном. На мои заметки
Светило сквозь траву бросает клетки.
Овсы — налево. Затесавшись в злаки,
Нелепо среди них алеют маки.
Их цвет напоминает о мундире,
Весьма непопулярном в штатском мире.
Направо — океан. На лоне бурном
Зеленый цвет соседствует с пурпурным.
Вон парусник несется, словно птица;
От водореза пена серебрится.
Там — жаворонки в гнездах копошатся,
Там — чайки беспокойные кружатся;
Садятся на волну они порою,
Но на волне им тоже нет покоя.
А запад, разрумяненный закатом,
Напоминает: попрощайся с братом.
Повторного не жду напоминанья.
Шлю поцелуй воздушный. До свиданья!

Перевод Е. Фельдмана

Я временем обманут быстротечным:
Бессмертной мыслью ум не увлекло
В Дельфийский лабиринт, и обрекло
Меня остаться должником беспечным

Перед поэтом, столь благосердечным,
Что он мое тщеславное чело
Обвил, — согнув две ветки, — лавром вечным.
С подобной честью сжиться тяжело!

Мечты не ухватил я величавой.
Все попрано — тюрбан, корона, власть.
Что мир ценил — тому грозит расправой.

Возможно ли в сомненье мне не впасть
И мыслям странным не предаться всласть
О том, что люди называют славой?

Перевод В. Потаповой

Властитель числ органа,
Певец надмирных сфер!
Нам дух твой невозбранно
Являет меру мер
И всех начал начало.
Но лишь глупцу пристало
Твой славить прах
И, тщась почтить возвышенный твой гений,
Пытаться гимн для скорбных песнопений
Сложить в стихах.

Ты пел для духов рая,
Мелодий храм живой.
Разлада не скрывая,
Восторг дарил нам свой
И крылья вдохновенья.
О, где твои владенья?
Внемли моей
Делийской клятве, — я клянусь тобою,
Твореньями твоими и судьбою,
Твоей любовью в облике земном,
Той красотой, что всюду и во всем!

Когда мой стих от власти
Незрелых форм уйдет, —
Я, верный прежней страсти,
Уже седой, из од,
Из гимнов сплавлю Слово
Во славу и трудов твоих и дел.
Но как бы я желаньем ни горел,
Напрасно все, пока я не созрел
Для древней мудрости суровой,
Не испытал восторг перед лучами новой.

На годы воздержусь от приношений,
Но запою — и вспомню все сполна.
Я лишь простой вассал твоих свершений,
Мой лоб горяч, и кровь возбуждена.
О, этот локон твой!
Я онемел сначала,
Когда вдруг имя Мильтон прозвучало
Так близко предо мной.
Но кровь моя тогда не волновалась,
И все ж виденье в памяти осталось.

Перевод — В. В. Левика

Джорджу Китсу — в Америку

Ночь такая колдовская,
И луна плывет, сверкая.
Звезды в любопытстве истом
Замерли в пространстве мглистом:
Что кипит на дне
Поэтической плавильни?
Сверху все глядят умильно:
В дали миллиономильной
Знают обо мне.
Эй, луна, доверь мне уши!
Звезды — эй! К воде и суше,
Ко вселенной беспредельной
Обращаюсь с колыбельной,
С тихой колыбельной:
Баю, баю, баю, баю,
Таю, таю, таю, таю
В светлой колыбельной, —
Камыши пойдут на кузов
Колыбельки для бутузов.
Простынь сделаем из хлопка,
Чтоб сухой осталась попка.
Шерсть от маленькой овечки —
В одеяльце человечку.
Баю, баю, баю, баю,
Таю, таю, таю, таю
В нежной колыбельной:
Спи-усни, дитя родное;
Все объято тишиною:
Спи-усни вдали от гама.
Над тобой склонилась мама.
Станешь, мой дружок бесценный,
Ты Поэтом непременно:
Над тобою, чудо мира,
Дар небесный — лира, лира.
Пышет пламя от подарка —
Ярко, ярко, ярко, ярко
Всюду, сколько глаз хватает;
И тобой — тобой стихия,
Пробужденная впервые,
Смотрит на твое явленье —
В удивленье, в удивленье!
Зрят младенца очи, очи
Там, где прочим — нету мочи.
Ты в попытке бессловесной
Тронул лиру, дар небесный;
Тронул, мой дружок чудесный,
Пламя ты — и нет ожога.
Значит, ты Поэт от Бога!
В Новом Свете —
Чудо-дети.
Ты — Поэт, Поэт от Бога!
Стань же им (кивни мне — «да»)
Ныне — или никогда!
В Новом Свете —
Чудо-дети.
Ныне — или никогда!

Перевод Е. Фельдмана

Рассеялась на небе мгла сырая.
Повеяло прохладою с реки.
Юг, осени суровой вопреки,
Согрел на миг поля родного края.

Долины обросли покров тоски.
В прозрачном воздухе — дыханье мая.
Трепещут веки, с ветерком играя,
Как влажной летней розы лепестки.

Травою разрастаются виденья:
Плоды в студеных капельках росы,
Снопы неподалеку от селенья,

Осеннего скупого солнца свет,
Лесной ручей, песочные часы
И с жизнью расстающийся поэт.

Перевод В. Микушевича

Морская пирамида в бликах, в иле!
Когда твой лоб потоками был скрыт?
И что тебе сегодня говорит
Крик яростный птенцов о прежней были?

Как ветры снова путь к тебе открыли?
И сколько времени прошло, как спит
И дышит небом треснувший гранит,
С тех пор как облака тебя увили?

Ответа нет; ведь ты приют дремот;
И жизнь твоя — две вечности: с орлами
Всегда одна, другая — мрака плод.
Вершина в небе, скользкий риф — с китами.

Земной толчок подъял твой торс из вод —
Но скрыт гигантский остов под волнами!

Перевод Н. Булгаковой

Из письма Тому Китсу

I

Честной народ, ярмо забот
Отринь хотя б на время.
Поэт балладу пропоет,
А ты почешешь темя.

II

Напал Слепень средь бела дня
На бедного Поэта.
Пускай Зануд, а не меня
Сживает он со света!

III

Когда он звонко прожужжит
Под старою Кобылкой
И под хвостом поворожит, —
Кобылка станет пылкой.

IV

Коль дело тянет вам Судья
С времен царя Гороха,
Слепню пожалуйтесь, друзья, —
Дела пойдут неплохо.

V

Парламентарий целый день
Вещает с видом сонным…
Ах, поработай с ним Слепень,
Он стал бы Цицероном!

VI

Трещали, Лаудер, мой друг,
Вы на манер кузнечка,
Но бить поклоны стали вдруг,
Не вымолвив словечка.

VII

Слепень бы тут со всей душой
Вам помощь предоставил:
Посредством боли небольшой
От худшей вас избавил.

VIII

И он бы вас в сей славный час
Привел к желанной цели,
И Вордсворт с Саути при вас
Заметно б потускнели.

IX

(Честной народ, прости меня
За это отвлеченье,
Но стихотворца болтовня —
Вид умопомраченья.)

X

Когда упрямо ваша дочь
Не видит счастья в браке
И лишь читает день и ночь
Рифмованные враки,

XI

Слепню шепните молодцу,
И он поставит меты,
И дева полетит к венцу
Со скоростью кометы.

XII

Когда супруга целый день
Поет псалмы Давида
И задвигает мужа в тень,
Чтоб муж не портил вида, —

XIII

Пускай Слепень ей на язык
Присядет (славный повод!)
И убедит ее, что крик
Для Господа — не довод.

XIV

И если этот summum bonum —
Бич и страх тиранства,
Прощу Слепню я — вот ей-Бо! —
Любое хулиганство.

Перевод Е. Фельдмана

Пред удаленьем в край нетопырей
Царю приснилось нечто. Наипаче
Хозяйка бы пеклась о незадаче —
Мышино-крысьей сваре у ларей.

Воскликнул: «Царь Кошачий, поскорей
Сон растолкуй, он к худу, не иначе!»
И Даниил, сей баловень удачи,
Прочистил очи у царя царей:

— Мол, власть твою не ставят ни во грош,
Твой сон — донос о шутовском сраженье,
Пустоголовых сплетников молва.

И в стельку пьяный, Даниил хорош,
Коль лживое заставит окруженье
Пропеть: «Ты — Золотая Голова!»

Перевод О. Кольцовой