Разбегаемся все. Только смерть нас одна собирает.
Не читайте стихи как прозу. Поэзия — не информация. Информация стихотворения заключена в его мелодии.
Обычно тот, кто плюет на Бога,
плюет сначала на человека.
Так, дохнув на стекло, выводят инициалы
тех, с чьим отсутствием не смириться;
и подтек превращает заветный вензель
в хвост морского конька.
День кончился. И с точки зренья дня
всё было вправду кончено.
Значит, нету разлук.
Существует громадная встреча.
Значит, кто-то нас вдруг
В темноте обнимает за плечи.
Скушно жить, мой Евгений. Куда ни странствуй,
всюду жестокость и тупость воскликнут: «Здравствуй,
вот и мы!»
Я не думаю, что кто бы то ни было может прийти в восторг, когда его выкидывают из родного дома. Даже те, кто уходят сами. Но независимо от того, каким образом ты его покидаешь, дом не перестает быть родным. Как бы ты в нём – хорошо или плохо – ни жил. И я совершенно не понимаю, почему от меня ждут, а иные даже требуют, чтобы я мазал его ворота дёгтем. Россия – это мой дом, я прожил в нём всю свою жизнь, и всем, что имею за душой, я обязан ей и её народу. И – главное – её языку.
Мир состоит из наготы и складок.
В этих последних больше любви, чем в лицах.
Извини же
за возвышенный слог:
не кончается время тревог,
но кончаются зимы.
Мы уходим, а красота остается. Ибо мы направляемся к будущему, а красота есть вечное настоящее.
Дорогая, мы квиты.
Больше: друг к другу мы
точно оспа привиты
среди общей чумы…
Но придет еще время — расстанешься с горем и болью,
И наступят года без меня с ежедневной любовью.
Запоминать,
как медленно опускается снег,
когда нас призывают к любви.
Уже темно, и ручку я беру,
чтоб записать, что ощущаю вялость,
что море было смирным поутру,
но к вечеру опять разбушевалось.
Смерть — это брак, это свадьба в черном.
Это те узы, что год от года
Только прочнее, раз нет развода.
Ибо нет одиночества больше, чем память о чуде.
Нет в России палача, который бы не боялся стать однажды жертвой, нет такой жертвы, пусть самой несчастной, которая не призналась бы (хотя бы себе) в моральной способности стать палачом.
Так долго вместе прожили мы с ней,
что сделали из собственных теней
мы дверь себе…
Звук — форма продолженья тишины,
подобье развивающейся ленты.
И всякий раз после его визитов она была немного не в себе.
… прощающий всегда больше самой обиды и того, кто обиду причиняет.
Вот я стою в распахнутом пальто,
и мир течёт в глаза сквозь решето,
сквозь решето непониманья.
Потому что становишься тем,
на что смотришь, что близко видишь.
Лучший вид на этот город — если сесть в бомбардировщик.
Плохо, ежели мир вовне
изучен тем, кто внутри измучен.
… И в полынье
лучше барахтаться, чем в вязком, как мёд, вранье.
Губят тебя твои же концептуальные и аналитические замашки, например, когда при помощи языка анатомируешь свой опыт и тем лишаешь сознание всех благ интуиции.
Что-то в их лицах есть,
что противно уму.
Что выражает лесть
неизвестно кому.
Здесь, на земле,
от нежности до умоисступленья
все формы жизни есть приспособленье.
Мир одеял разрушен сном.
Но в чьем-то напряженном взоре
маячит в сумраке ночном
окном разрезанное море.
… в целом отношения между реальностью и произведением искусства далеко не такие близкие, как уверяют нас критики. Можно пережить бомбардировку Хиросимы или просидеть четверть века в лагере и ничего не произвести, тогда как одна бессонная ночь может дать жизнь бессмертному стихотворению. Будь взаимодействие между пережитым и искусством таким тесным, как нам вбивали в голову начиная с Аристотеля и дальше, у нас в наличии было бы сейчас гораздо больше — как в количественном, так и в качественном отношении — искусства, чем мы имеем. При всём многообразии и в особенности ужасах пережитого в двадцатом веке большая часть содержимого наших полок просится в макулатуру.
Многие — собственно, все! — в этом, по крайней мере,
мире стоят любви…
Это трудное время. Мы должны пережить, перегнать эти годы,
С каждым новым страданьем забывая былые невзгоды,
И встречая, как новость, эти раны и боль поминутно,
Беспокойно вступая в туманное новое утро.
И вся-то жизнь — биенье сердца,
И говор фраз, да плеск вины,
И ночь под лодочкою секса
По слабой речке тишины.
Трагедия — это когда я порезал себе палец. Комедия — когда вы провалились в открытый канализационный люк и сломали себе шею.
Если президенты не могут делать этого со своими женами, они делают это со своими странами.
Если много мужчин собираются вместе, это, скорее всего, война.
Ты это – я; потому что кого же мы любим, как не себя?
Видимо, земля воистину кругла, раз ты приходишь туда, где нету ничего, помимо воспоминаний.
Жизнь на три четверти — узнавание Себя в нечленораздельном вопле.