Силу подлости и злобы одолеет дух добра.
Предмет нашего обожания тем больше кажется нам жертвою, чем более мы его любим.
Человек рождается жить, а не готовиться к жизни.
Надо ставить себе задачи выше своих сил: во-первых, потому, что их всё равно никогда не знаешь, а во-вторых, потому, что силы и появляются по мере выполнения недостижимой задачи.
Я не люблю людей, безразличных к истине.
«Как хорошо на свете! — подумал он. — Но почему от этого всегда так больно?»
Все люди, посланные нам — это наше отражение. И посланы они для того, чтобы мы, смотря на этих людей, исправляли свои ошибки, и когда мы их исправляем, эти люди либо тоже меняются, либо уходят из нашей жизни.
Спасение не в верности формам, а в освобождении от них.
С кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой.
Быть женщиной — великий шаг,
Сводить с ума — геройство.
Вот хомут, вот дуга, я те больше не слуга.
Неуместно и несвоевременно только самое великое.
Главной бедою, корнем будущего зла была утрата веры в цену собственного мнения.
Все нынешней весной особое,
Живее воробьёв шумиха.
Я даже выразить не пробую,
Как на душе светло и тихо.
Им стараешься добро, а они норовят тебе нож в ребро.
Будущее — это худшая из всех абстракций. Будущее никогда не приходит таким, каким его ждешь.
Я знал двух влюблённых, живших в Петрограде в дни революции и не заметивших её.
Принадлежность к типу есть конец человека, его осуждение.
Попадаются люди с талантом. Но сейчас очень в ходу разные кружки и объединения. Всякая стадность — прибежище неодарённости, всё равно верность ли это Соловьёву, или Канту, или Марксу. Истину ищут только одиночки и порывают со всеми, кто любит её недостаточно.
Февраль. Достать чернил и плакать!
Был темный дождливый день в две краски. Всё освещенное казалось белым, всё неосвещенное — черным. И на душе был такой же мрак упрощения, без смягчающих переходов и полутеней.
За что же мне такая участь, что я всё вижу и так обо всём болею?
Когда он уехал, ей показалось, что стало тихо во всём городе и даже в меньшем количестве стали летать по небу вороны.
Ещё более, чем общность душ, их объединяла пропасть, отделявшая их от остального мира. Им обоим было одинаково немило всё фатально типическое в современном человеке, его заученная восторженность, крикливая приподнятость и та смертная бескрылость, которую так старательно распространяют неисчислимые работники наук и искусств для того, чтобы гениальность продолжала оставаться большою редкостью.
В делах житейских эти предприимчивые, уверенные в себе, повелительные люди незаменимы. В делах сердечных петушащееся усатое мужское самодовольство отвратительно.
Я без ума, без памяти, без конца люблю тебя.
Но давай и безумствовать, сердце мое, если ничего, кроме безумства, нам не осталось.
Революции производят люди действенные, односторонние фанатики, гении самоограничения. Они в несколько часов или дней опрокидывают старый порядок. Перевороты длятся недели, многие годы, а потом десятилетиями, веками поклоняются духу ограниченности, приведшей к перевороту, как святыне.
Мне невероятно, до страсти хочется жить, а жить ведь значит всегда порываться вперед, к высшему, к совершенству и достигать его.
О, с какою силою, как проницательно чувствуют в детстве, впервые!
О, как хочется иногда из бездарно-возвышенного, беспросветного человеческого словоговорения в кажущееся безмолвие природы, в каторжное беззвучие долгого, упорного труда, в бессловесность крепкого сна, истинной музыки и немеющего от полноты души тихого сердечного прикосновения!
Ей не хочется нравиться, быть красивой, пленяющей. Она презирает эту сторону женской сущности и как бы казнит себя за то, что так хороша. И эта гордая враждебность к себе удесятеряет ее неотразимость.
Каким непоправимым ничтожеством надо быть, чтобы играть в жизни только одну роль, занимать одно лишь место в обществе, значить всего только одно и то же!
Печку топить — это вам не на рояле играть. Надо поучиться.
Война — особое звено в цепи революционных десятилетий. Кончилось действие причин, прямо лежавших в природе переворота. Стали сказываться итоги косвенные, плоды плодов, последствия последствий. Извлечённая из бедствий закалка характеров, неизбалованность, героизм, готовность к крупному, отчаянному, небывалому. Это качества сказочные, ошеломляющие, и они составляют нравственный цвет поколения.
«Не трогать, свежевыкрашен», —
Душа не береглась,
И память — в пятнах икр и щек,
И рук, и губ, и глаз.
Всякая любовь есть переход в новую веру.
Недотрога, тихоня в быту,
Ты сейчас вся огонь, вся горенье.
Дай запру я твою красоту
В тёмном тереме стихотворенья.
Терять в жизни более необходимо, чем приобретать. Зерно не даст всхода, если не умрет.
Верю я, придет пора —
Силу подлости и злобы
Одолеет дух добра.
Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.
Рассудок? Но он — как луна для лунатика.
Мы в дружбе, но я не его сосуд.
Я так люблю тебя, что даже небрежен и равнодушен, ты такая своя, точно всегда была моей сестрой, и первой любовью, и женой, и матерью, и всем тем, чем была для меня женщина. Ты — Та Женщина.
Меня с детства удивляла эта страсть большинства быть в каком-то отношении типическим, обязательно представлять какой-нибудь разряд или категорию, а не быть собой. Откуда это, такое сильное в наше время поколение типичности? Как не понимать, что типичность – это утрата души и лица, гибель судьбы и имени!
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.
Любимая, — жуть! Когда любит поэт,
Влюбляется бог неприкаянный.
Сильней на свете тяга прочь, и манит страсть к разрывам.
Приедается всё.
Лишь тебе не дано примелькаться.
Снявши шапку,
Сто слепящих фотографий
Ночью снял на память гром.
Во всем мне хочется дойти
До самой сути.
В работе, в поисках пути,
В сердечной смуте.
Я ими всеми побежден,
И только в том моя победа.
В стихи б я внес дыханье роз,
Дыханье мяты…
«Тише!» — Крикнул кто-то,
Не вынесши тишины.
Неумение найти и сказать правду — недостаток, которого никаким уменьем говорить неправду не покрыть.
Когда сквозь иней на окне
Не видно света божья,
Безвыходность тоски вдвойне
С пустыней моря схожа.
Поцелуй был как лето. Он медлил и медлил,
Лишь потом разражалась гроза.
И я старался дружбу свесть
С людьми из трудового званья,
За что и делали мне честь,
Меня считая тоже рванью.