Видение полудня
Была пора борьбы и крови,
Час отягченных зноем век,
Когда слепой игрою нови
Был глухо движим смертный бег…
Текли мгновенья ровным звоном,
И были мерой дум дела,
И в сердце, жаждой напряженном,
Лишь дрожь свершения цвела…
И ноше, принятой на плечи,
Усилью сжавших молот рук,
Равнялась твердость краткой речи,
Сталь мышц, натянутых, как лук.
И знак венчального удара
Был дан — судьба была дина!
И лишь предчувствием пожара
Пылала глубь людского сна…
Кaк влага в кубке, близясь к краю,
Кипел и рос полдневный пир,
И, как железный груз на сваю,
Сверкнув, он пал на старый мир!
Древнее сказание
Вначале был лишь сон весенний
И тишина,
И не вскрывался трепет тени
В судьбе зерна…
И в час расцвета, в час зачатий,
Вступая в путь,
Еще без плача об утрате
Вздымалась грудь…
Еще в кругу забвенной неги
Текли часы,
И пили стройные побеги
Алмаз росы…
Но рог, зовущий тайну к яви,
Все звонче пел,
И дрогнул мир в лазурной славе,
И день вскипел…
И — лишь дремавшая у Бога —
Глухой волной,
Вошла великая тревога
В простор земной…
И, тень познав, сквозь трепет боли,
Вилась тропа —
Туда, где меркнет стебель в поле
И ждет серпа…
Дневное сияние
В полдневный час, целуя алчно землю,
С молитвенной и трепетной тоской
Я славлю мир, и жребий свой приемлю,
И всякий дом, и всякий крест людской…
Я знаю: свят труд молота и плуга,
И праздный цвет, и важный звон серпа,
И свет росы средь утреннего луга,
Как вся земная пестрая тропа…
Все та же явь: осенний вихрь над нивой
И стройный стебель в стройный час весны,
Седые думы старости ворчливой
И юных дней несбыточные сны…
Равно достойны света воздаянья —
Суровый пот к земле склоненных лиц,
В огне веков нетленные деянья
И мудрый лепет вещих небылиц…
Мгновение и длительность без меры,
Объятое смятением и сном,
И зыбь полей, и в поле камень серый —
Живые зерна в колосе одном…
Дерево
Тянутся ветви к области горней,
К звездам в бестрепетной мгле…
Скрыты глубоко темные корни
Тайною сетью, в земле…
Не потому ли в пору недоли
Светит душе синева —
В свете беспечном, не оттого ли
Сумрачно шепчет листва!
В вешнюю пору, в час быстротечный,
В сладостный миг полноты,
Пир преходящий, пир вековечный,
Ярко пируют цветы…
В зимних сугробах скорбны побеги…
В зимних ветвях — тишина…
Сказка о солнце, сказка о снеге —
Два неразгаданных сна…
То-то с тревогой, в час изумрудный,
Зыблет сиянье росу!
To-то порою больно и трудно
В божьем великом лесу!
Горная тропа
Лишь высь и глубь!.. Лишь даль кругом… Напрасно
Дерзаю взглядом, в полдень, в час безгласный,
Хотя б на миг измерить круг земной
И все пыланье неба надо мной…
Лишь глубь… Лишь даль, где вьется путь мой малый,
Что я свершал, карабкаясь на скалы,
Хоть часто круты были грани их
Для слабых сил, для смертных ног моих…
Вот серый склон изведанный, откуда
Глядел я в ширь, возникшую, как чудо,
Чей пестрый мир уже неразличим,
Как все, что я считал в пути большим…
Вот часть стези, где слышал я впервые,
Как билась смерть о скалы вековые,
Сметая в дол, от грани облаков,
Утесы, зданья, кости смельчаков…
И снова даль! Мой взор уже бессилен
Проверить смену срывов и извилин,
Которых я почти не узнаю,
В безмолвии, где в полдень я стою…
И тщетно дух, от мига отрешенный,
За кругом круг, вскрывает мир бездонный,
Куда нельзя проникнуть светом в тьму
Тоске людской, гаданью моему…
И сколько б дум сознанье ни включало
В свой детский счет, их мера — лишь начало
Безмерности, где молкнут времена,
Как легким вихрем взрытая волна…
Вячеславу Иванову в Красной поляне
I
Пока ты, весь средь славы горной,
Bceгдa на новь вещей глядишь,
Я с грустью тку свой день повторный,
Влачу в тоске ночную тишь.
Нам, братьям, жребий дан различный:
Твой каждый час — что хлеб пшеничный,
И с ним ты крепок, с ним ты — царь…
А мне мой миг — кроха, сухарь,
Не в меру жесткий, слишком черствый!
Но как бы я ни звал порой
Цвет дня ненужною игрой,
Храня в груди завет: “Упорствуй”,
Приемлю скудость, боль, суму
И верю часу моему…
II
И как не веровать смиренно,
Что в суете путей людских
Есть звездный знак на яви бренной,
И входит вечность в беглый миг…
И если нужно божьей воле,
Чтоб застонала грудь от боли,
Пусть жребий мой волной огня,
Как ризой, облечет меня…
Привет земным слезам и горю!
И в терниях, служа кресту,
В простор веков да возрасту
И в трудных пытках да ускорю
…………………….
…………………….
III
Кто жрец? И кто — огонь суровый?
Чьи дни — как плавный воск полей?
Не знаю… В храме жертвы новой
Я весь — и пламя и елей…
И всей душою обделенной
Я пламенею умиленно —
На свет и боль тоски святой —
Неугасимой полнотой…
И как судил мне жребий строго,
Та власть, в чьей воле — все пути,
Я буду жертвенно цвести
У заповедного пopoгa,
Где сердце ждет полдневный зной
И весь безмерный круг ночной…
Духу живому
Есть жизнь и смерть лишь в мнимых гранях праха.
Есть только жизнь в пылании времен…
Не для зерна зерно — для всхода и расцвета,
Равно, как цвет опять цветет зерну,
Чтоб Тайна мира вечно колосилась,
И, строясь к Солнцу, были беспрерывны
Ступени праха Богу своему.
Кто мыслит так, кто верит так, тот знает
Свет истины. Его людское сердце
Дрожит в слезах у гроба. Но, как дух,
Ушедшему он вслед глядит безбольно
В сознании, что вечен дар зари…
Аминь! Бессмертен Дух его, зовущий
От детских слез и счастья наших дней
Туда, где грудь людская вновь воскреснет
Из скудости в богатство полноты…
Звучит векам певучий дар его,
Преображая жребий человека,
Чтоб стал он частью в чуде бытия
И в нашей жизни, тайно ускоряя
К иному дню светающее время…
В устах земли три имени ему:
Пифийский жрец, Пророк и вновь Пророк,
Что станет светом нового Синая.
Он учит нас доверью ко Вселенной,
И мы приемлем вещий зов его:
Земные братья, пробил час крещенья!
Бросайтесь слепо в воды Иордана,
И будет в мире молодость души!
Дым
А. Скрябину
В древнем храме Жертвы вечной,
Пред волхвом седым,
Ярко пламя, бесконечно
Реет легкий дым…
Точно зыбкий и ленивый
Бег часов и лет,
Льются синие извивы,
Зыбля тьму и свет…
Миг и век, струй святая
Длит свой ток живой,
Строясь к солнцу, рея, тая,
Слившись с синевой…
Носит в пламя Жрец упорный
Смолы и елей,
Воск и чаши крови черной,
И цветы полей…
В древнем храме вечной Дани,
Точно зыбь в волне,
Тает плоть, теряя грани
В жертвенном огне…
Реет пламя, неустанно
Зыбля свет и тьму,
Завершая мир, венчанный
В жертвенном дыму…
Ежой земли
Вскрывались дни, часы цвели —
И брел я, в поте и в пыли,
На зов Отца, межой земли…
И был я в смертных думах смел…
И труд пути, святой удел,
Не раз в любви преодолел…
И строя миг по мере сил,
Я лишь упорным словом жил,
О всходах вечности тужил…
И сердцем, вверенным весне,
У летней грани я втройне
Горю молитвой о зерне…
Я цвел с Творцом в Его цвету,
И знаю: в божью полноту
Свой смертный колос я вплету.
За круг земной
В тиши ли гор пространство озираю,
Иль глухо слит с волной,
В земную даль я руки простираю,
В простор земной…
Везде, везде, где искрилось мгновенье,
Иль дымно день скудел,
Я с тайною тревогой умиленья
На мир глядел…
В безмолвии и в дни борьбы докучной
На все, в чем жизнь цвела,
Готовила свой отклик полнозвучный
Моя хвала…
Но как душе тоскующей ни любы
Цветы, чье имя — миг,
И пламя дня, и даже трепет грубый
Страстей людских,—
Я все же с тайной грустью разделяю
Их вечный пир дневной
И алчный взор все чаще устремляю
За круг земной…
Жертвенник
Весь смертный жар — от первых детских слез,
Всю мощь мою — от детских малых сил,
Я в Вечный храм в живой тоске принес,
На жертвенник суровый возложил…
Что добыл молот, что взлелеял плуг,
И что вспоила тишь садов моих —
Тревога дум и дрожь усталых рук,—
Все было в жизни пламенем на миг…
И вся борьба, завещанная мне
В игре мгновений, в долгий век труда,
Цвела лишь с тем, чтоб был мой дух в огне,
Пока пройдет земная череда.
И на костре, где сердце сожжено,
Средь пыток жертвы понял я не раз,
Что долг огня — единое звено,
В ткань Вечности вплетающее нас.
Вот почему, прозрев в людском бреду,
Свой тайный свет, как каждый час былой,
На жертвенник суровый я кладу,
Чтоб стал мой жребий дымом и золой…
Забвение
Смыкая две ели,
То быстро, то плавно,
Мелькают качели
В игре своенравной…
То вправо, то влево,
Со скрипом подбросят,
И юношу с девой
Из мира уносят…
Светло и раздольно
Паденье с размаха…
И сладко и больно
От счастья, от страха…
В волне заповедной
Грудь девы чуть дышит,
И юноша бледный
Не видит, не слышит…
Их носят качели
И в вихре и в дыме —
И солнце средь елей
Качается с ними…
Замок страха
Долго время в Замке Страха,
Где я в полночь света жду,
Где мелькает только плаха
В нескончаемом бреду…
Пробуждая мертвый шорох,
Срок за сроком бьют часы…
Призрак черепа в узорах,
В беге линий — знак косы…
В пестроте дневного звона,
На случайный смутный звук
Отвечает горечь стона,
Бледность лиц и трепет рук…
В долгий час ночного круга
Скорбно смотрит в лунный прах
Мука детского испуга
В отуманенных зрачках…
В древнем замке — безысходно —
Боль всегда и боль везде…
И душа — как цвет бесплодный
Белых лилий на воде…
Зимнее раздумье
Сквозь тишь зимы трудна дорога к маю,
К лесной свирели, к пению садов,—
Но я метель любовно принимаю,
Как дали льдов…
Ниспавшей капле долго ждать возврата
В полдневный пояс радужных полос —
Нo тверд мой дух, пусть глухо грудь объята
Приливом слез…
Пред бездной мира разум безоружен
И ткани дум в сознаньи нет —
Лишь знаю я, что праздный колос нужен,
Как нужен цвет…
Не скоро взмах отвечного огнива
Сольет творенья в пламени одном —
Но в вихре яви сердце искрой живо
И кратким сном…
В игре теней не скоро в смертной доле
Искупит Солнце алчущих в бреду —
По я горжусь венцом суровой боли
И чуда жду…
Зимняя дорога
Кончил в далях Бога
Вал свой шумный бег…
Зимняя дорога
Стелет тихий снег…
Миг и миг — две тени…
Равен часу час…
В их жемчужной смене
Искрится алмаз…
День и ночь средь снега —
Два глухих звена,
Два немых побега
Белого зерна…
Вскрыла в далях Бога
И в груди людской
Белая дорога
Белый свой покой…
Кротче вздох угрюмый
В блеске зимних дней…
Усыпляет думы
Ровный скрип саней…
Смутно и безбольно
Снится даль весны
В веяньи раздольной
Белой тишины.
Карусель
В час пустынный, в час мятели,
В легком беге карусели,
В вихре шумном и лихом,
В вечер зимний, в вечер серый,
Мчатся дамы, кавалеры,
Кто — в карете, кто — верхом…
Зыбля прах, взрывая иней,
Князь с маркизой, граф с княгиней,
То четою, то сам-друг,
Длинной цепью, пестрой ротой,
Кто в раздумье, кто с зевотой,
Пробегают малый круг…
И поет им беспрерывно
Зов шарманки заунывной,
Хриплой жалобой звеня…
И от песни однозвучной
Часто-часто, в час докучный,
Рыцарь валится с коня…
Часто-часто рвутся звенья,
Иссякает нить забвенья
И скудеет свет в очах,
Но вплетенных в вихрь случайный
Строго гонит ворот тайный,
Им невидимый рычаг…
Зодчим нови
В день чуда в русском бездорожьи
Идите, каменщики божьи,
Поправ навек свой долгий плен,
Дробить гранит для гордых стен…
Идите, плотники христовы,
Свершая кротко подвиг новый,
Тесать с молитвой горный дуб,
Чтоб рос в лазурь за срубом сруб.
И зданье света скоро-скоро —
Дыханьем русского простора,
Воздвигнет свой надежный кров
На счастье всех его сынов…
Оденься, Храм, в стальные скрепы
На миг лихой, на час свирепый
И — грань векам — в веках живи
Упорством Жертвы и Любви…
Твой первый камень врыл глубоко
В родную почву заступ рока,
И первые венцы легли
Вкруг сердца Матери-Земли…
И ты красуйся величаво,
Гордясь своей земною славой,
Но ввысь до звездного чела
Вскинь неземные купола.
А ты, могучий Зодчий Бога,
Стряхни у светлого порога
Весь прах недоли вековой,
И — да святится Молот твой!
Кормчий
В ярости бурь, в океане,
Старец ceдой у руля
Держит в бестрепетной длани
Жребий и бег корабля…
В строгом служении дали,
Вечны в случайности дней
Древние пальцы из стали,
Пламя под снегом бровей…
В беге сквозь пену, сквозь брызги,
Взрытые синею тьмой,
Строен в их свисте, в их визге,
Кормчий глухой и немой…
Только в смятении диком
Вскинутых к небу валов
Чудится, слитый с их криком,
Хохот проклятья без слов,
Волею, с бурей союзной,
Мчит молчаливый Старик
Утлый, громоздкий и грузный,
Дрожью охваченный бриг,—
Мощью, не знающей меры,
В море, не знающем дна,
Гонит Он трепет Галеры
К берегу мира и сна…
Колокол
Валерию Брюсову
Высился, в славе созвучий,
С песней венчально-святой,
Колокол вещий, могучий,
В пламени утра литой…
В звоне на версты и мили,
В зове за смертный предел,
Сильный, гремел он о силе,
Тайный, о тайне гудел…
Много надежд заповедных,
Чаяний света во мгле
В трепете уст его медных
Стройно звучало земле…
Но, раздаваясь все строже,
Часа тоскующий крик
Отзвуком суетной дрожи
В вечное пенье проник…
Тайная горечь без срока
Утренний звон облекла,
И — зарыдав одиноко —
Стала проклятьем хвала…
Лунная соната
Ночные дали в лунном свете.
Гудур — как мрамор при луне…
Гудур в неволе лунной сети…
Гудур с луной наедине…
Гудур в часы неволи бледной,
Вникая в ночь, не зная сна,
В томленьи грезы заповедной
Блуждает в тереме одна…
Гудур в саду из бледных, нежных,
Из лунных лилий… и средь них
Пред нею, в ризах белоснежных,
Ее тоскующий жених…
Она склонилась, и любовно
Луна улыбкой их зажгла,
Немой и бледной, и бескровной,
Как скорбный снег его чела…
И вздох венчает их истому,
И он, склоняя бледный лик,
К ней, как к причастию святому,
Устами скорбными приник…