Архив стихотворений Всеволода Рождественского

Скрипучий голос, старчески глухой,
Тугие складки клетчатого пледа,
Очки и взгляд, где горьких дум отстой
Приправлен острословьем домоседа.

Прозрачная костлявая рука
Легла на набалдашнике тяжелом,
А седина, подобие венка,
Сквозит уже ненужным ореолом.

Но кто же он? Философ? Дипломат?
Сенека петербургского салона?
Иль камергер, что в царскосельский сад
Спустился по ступенькам Камерона?

Подернут рябью озера изгиб,
Кружится лист, прохладен воздух синий.
Среди подагрой искривленных лип
Покорно стынут голые богини.

В сырой, отяжелевшей тишине
На озере, уже в туман одетом,
Мечети призрак, словно в полусне,
Струится одиноким минаретом.

«Нет, все не то». Славянство и Босфор.
Писать царям стихи и наставленья,
Когда в ветвях распахнутый простор,
А из Европы слышен запах тленья!

Менять язык, друзей и города,
Всю жизнь спешить, чтоб сердце задыхалось.
Шутить, блистать и чувствовать всегда,
Что ночь растет, что шевелится хаос.

О, за один усталый женский взгляд,
Измученный вседневной клеветою
И все-таки сияющий, он рад
Отдать всю жизнь — наперекор покою.

Чтоб только не томиться этим сном,
Который мы, не ведая названья,
В ночном бреду сомнительно зовем
Возвышенной стыдливостью страданья.

Непрочен мир! Всем надоевший гость,
Он у огня сидеть уже не вправе.
Пора домой. И старческая трость
Вонзается в сырой, холодный гравий.

Скрипят шаги, бессвязна листьев речь,
Подагра подбирается к коленям.
И серый плед, спускающийся с плеч,
Метет листы по каменным ступеням.
___________________
Стихи Фёдора Тютчева

Две бортами сдвинутых трехтонки,
Плащ-палаток зыбкая волна,
А за ними струнный рокот тонкий,
Как преддверье сказочного сна.

На снегу весеннем полукругом
В полушубках, в шапках до бровей,
С автоматом, неразлучным другом,
Сотня ожидающих парней.

Вот выходят Азии слепящей
Гости в тюбетейках и парче,
С тонкой флейтой и домброй звенящей,
С длинною трубою на плече.

И в струистом облаке халата,
Как джейран, уже летит она…
Из шелков руки ее крылатой
Всходит бубен — черная луна.

Пальцами слегка перебирая,
Косы вихрем отпустив вразлет,
Кружится на месте — золотая —
И ладонью в тонкий бубен бьет.

То сверкнет в полете, как стрекозы,
То растет, как стебель, не дыша,
И как будто рассыпает розы
Шелком шелестящая душа.

Кто тебя в трясины и болота
Бросил, неожиданный цветок?
Кто очарованием полета,
Как костер, в снегах тебя зажег?

Многие припомнят на привале
Иль в снегах, ползя в ночной дозор,
Этот угольком в болотной дали
Черный разгорающийся взор.

Даже мне, как вешних гроз похмелье,
В шалаше, на вереске сыром,
Будут сниться косы, ожерелье
И бровей сверкающий излом…

Там, в груди, уже не гаснет рана,
И забыть никак я не могу
Золотой тюльпан Таджикистана,
Выросший на мартовском снегу.

Третий день идут с востока тучи,
Набухая черною грозой.
Пробормочет гром — и снова мучит
Землю тяжкий, беспощадным зной,
Да взбегают на песок колючий
Волны слюдяною чередой.

Тают клочья медленного дыма…
Хоть бы капля на сухой ковыль,
Хоть бы ветер еле уловимый
Сдвинул в складки плавленую стыль!
Ничего… Гроза проходит мимо,
А на языке огонь и пыль.

Босиком па скомканной шинели,
С головой, обритой наголо,
Он сидит. Усы заиндевели,
Брови нависают тяжело.
А глаза уставились без цели
В синеву, в каспийское стекло.

Перед ним в ушастом малахае
Кадырбай с подругою-домброй.
Скупо струны он перебирает
Высохшей коричневой рукой
И следит, как медленно взбегает
Мутный Каспий на песок тугой.

«Запевай, приятель, песню, что ли!
Поглядишь — и душу бросит в дрожь.
Не могу привыкнуть я к неволе,
Режет глаз мне Каспий, словно нож.
Пой, дружок! В проклятой этой соли
Без души, без песни — пропадешь».

И казах звенящий поднял голос.
Он струился долгим серебром,
Он тянулся, словно тонкий волос,
Весь горящий солнцем. А потом
Сердце у домбры вдруг раскололось,
И широкострунный рухнул гром.

Пел он о верблюдах у колодца,
Облаках и ковыле степей,
О скоте, что на горах пасется,
Бедной юрте, девушке своей.
Пел о том, что и кумыс не льется,
Если ты изгнанник и кедей*.

А солдат, на пенные морщины
За день наглядевшись допьяна,
Трубку погасил и в песне длинной
Слушает, как плачется струна,
Как пчелой жужжит про Украину,
Что цветами вишен убрана.

Хата ли в медвяных мальвах снилась,
Тополь ли прохладной тенью лег,—
Сердце задыхалось, торопилось,
Волосы чуть трогал ветерок,
И слеза свинцовая катилась
По усам солдатским на песок.

Уходило солнце, длилось пенье,
Гасла степь, был вечер сух и мглист.
Замер и растаял в отдаленье
Вздох домбры, неповторимо чист,
И в ответ в казармах укрепленья
Трижды зорю проиграл горнист.
________________
*Кедей — бедняк.

От наших дружб, от книг университета,
Прогулок, встреч и вальсов под луной
Шагнула ты, не дописав сонета,
В прожектора, в ночной октябрьский бой.

Сгорали дни и хлопали, как ленты
Матросских бескозырок. В снежный прах,
В огонь боев, в великие легенды
Входила ты на алых парусах.

Что пыль веков перед прищуром глаза
У линз бинокля, перед языком
Ночных атак и точного приказа,
С сердцами говорящего, как гром!

В нем дем блеск и свет, в нем жизни утвержденье,
Огонь мечты, прозренье чертежа
И лучшее твое стихотворенье,
Сверкнувшее, как острие ножа.

А город мой, свидетель грозной славы,
Весь устремленный в светлые года,
Живет в тебе, как первенец державы,
Как зодчий нашей мысли и труда.

И если Революция когда-то
Предстанет нам, как юность, это ты,
Ты, женщина, союзница бушлата,
Возьмешь ее прекрасные черты!..

Проснулся он. Свежо перед рассветом.
Опять, сухими ветками шурша,
Озёрный ветер в сумраке прогретом
Уже пробрался в щели шалаша.
Росой сверкает свежая поляна…
Он вышел, смотрит, воротник подняв,
На клочья уходящего тумана
Среди кустов и прибережных трав.
На камень сел, простую кепку сбросил…
Какая над Разливом тишина!
Не слышно всплеска осторожных вёсел,
И к берегу не ластится волна.
А солнце поднимается над лесом.
День будет жарким — так же, как вчера
Чудесно пахнет хвоей под навесом
Густых разлапых ёлок… Но пора!
Как в Шушенском когда-то, ели эти
Молчат насторожённо, и сейчас
Они с него в «зелёном кабинете»
Как будто и не сводят добрых глаз.
Здесь два пенька. Один из них чуть выше.
Рабочий стол! А в двух шагах шалаш,
Листва шуметь старается потише
И слушает, что шепчет карандаш.
День, разгораясь, поднимает пламя,
Прошёлся ветер где-то в вышине
И вдруг упал, чуть шевельнув листками,
Придавленными камешком на пн е.
Он пишет, и ложится к слову слово…
Поднялось солнце. Нарастает зной.
Всё близко, всё созрело, всё готово …
Разлив. Шалаш. Затишье пред грозой.

Я сроднился с последней тревогой,
Согласился впустить ее в дом…
Хорошо помолчать пред дорогой,
Вспомнить то, что забудешь потом.
Лента жизни не может быть целой,
Как обратно ее ни крути:
Неизбежны разрывы, пробелы
На ее долголетнем пути.
Но внезапным лучом озаренья
Память снова находит слова —
И смыкаются прежние звенья,
И высокая Правда жива.
Суждены тем минутам приметы
Несказанной живой простоты,
Пред которой немеют поэты,
Говорят облака и цветы…

Я думаю о том, что жадно было взято
От жизни и от книг,
О множестве вещей, любимых мной когда-то,
Вернувшихся на миг.

О лодке в камышах, о поплавке, стоящем
В разливе тишины,
Спокойствии озер и отблеске дрожащем
Всплывающей луны.

О крутизне дорог, и радости свиданий,
И горечи разлук,
О жажде все познать, тщете именований,
Замкнувших тесный круг.

О том, что свершено по воле иль неволе
В борьбе добра и зла,
О том, что в полноту земных щедрот и соли
Душа моя вошла.

Да, было прожито ни много и ни мало,
И полной мерой сил,
Но мне в моем пути всегда недоставало
Того, что я любил.

Что значат дни и расстояния
Теперь для сердца моего?
Я магией воспоминания
Творю над прошлым колдовство.

Да, жизнь всегда была в движении,
Я вечно слушать был готов
То степь, то горных речек пение,
То шелест лиственных шатров.

Моею властью воскрешенные,
Встают из тьмы небытия
Разлуки, встречи, дни вагонные
И неизвестные края.

Мелькают лица в смутной памяти,
Слова готовы всплыть со дна,
Как на исчерченном пергаменте
Под слоем пыли письмена.

Так было или только кажется,
Кто может точно мне сказать?
Но буква с буквой прочно вяжется,
И не стирается печать.

Слова, когда-то отзвучавшие,
К которым нет пути назад,
Как листья, осенью опавшие,
В воскресшем блеске шелестят.

Года не все у сердца отняли,
Не навсегда был клад зарыт,
И след, оставленный на отмели,
Волною времени не смыт.

Толкнул в плечо, сказал: «Пора!
Бери с собой немного» —
И я сломал свое вчера,
Как спичку или ноготь.

Да, я сломал, я знаю сам,
Что так верней — до боли —
Антоновкою пополам,
Суком березы в поле.

Крутой падун да хвойный край
Пылают по почину.
Одну себе, а им отдай
Другую половину.

«Эх, яблочко,
Куды котишься?
Завертело падуном —
Да не воротишься…»

Захлопни дверь! Заря в лицо —
Качнешься от удара.
На то и жизнь — товар лицом —
Ну чем ты ей не пара?

Как хочешь яблоко зови,
Да только нет другого.
Не для того ль и соль в крови,
Чтоб оседать на слово?

«Эх, яблочко!…»

Тебя не по пристрастью своему
Я сотворю — но как-нибудь иначе,
Как победитель, славу обниму,
Но, побежденный, все же не заплачу.
Ну, хочешь — станешь утренней звездой,
Хотя в ночи ты ярче бы сияла,
Иль яблоневой веткою простой,
Иль колкою крупинкою кристалла?
Иль просто русским полевым цветком,
Ромашкой, что ли, нежнолепестковой,
Иль вербою, склоненной над прудом,
Гордяйщейся пушистою обновой?
И ничего в том сказочного нет —
Одни лишь образы природы русской.
Ведь только с ней я радостью согрет,
И хоть иду к тебе тропою узкою,
Зато она вся в травах и росе,
Напоена отстоем медуницы,
Когда встает заре во всей красе
Струистым оперением жар-птицы.

Поднималась гордая Жар-Птица
Из лесных потемок Заозерья,
Думала, что мир весь озарится,
Каждому, как чудо, будет сниться…
Да напрасно растеряла перья.

Разлетелось по лесу их много,
Но в полете все они тускнели.
Вот уже усыпана дорога —
То ль клочками взметанного стога,
То ль круженьем лиственной метели.

Может это только пух гусиный
Или сор грачиного гнездовья,
Листики продрогнувшей осины,
Клочья шерсти лисьей иль лосиной?
Понимай как хочешь — на здоровье!

Люди не глядят на сор наносный
Вдоль опушки, где им все знакомо.
Мало ль шишек уронили сосны,
Трав легло порою сенокосной,
Сбито веток в чаще бурелома?

Гнал коров пастух светлокудрявый,
Огонек увидел — что такое?
Посошком своим раздвинул травы,
Поднял у корней сосны корявой
Перышко невзрачное простое.

Поднял, пригляделся — что за диво?
Здесь на кочке у болотной лужи
До чего же перышко красиво,
Жарко-золотистого отлива,
Только все дрожит оно от стужи.

Сунул под рубашку — отогреться:
Ведь оно совсем окоченело,
Никуда от осени не деться!
А в груди из самой глуби сердца
Что-то вдруг вспорхнуло и запело.

И пастух не может надивиться:
Вот уже на волю песня рвется.
Как такое с ним могло случиться?
Значит, вправду есть у нас Жар-птица,
Да не всем перо ее дается!

Поздней осенью с шелестом сада
Он не в силах тоски превозмочь.
В золотистом дожде листопада
Задыхается смуглая ночь.

В золотистом дожде листопада,
Пробежав у чугунных оград,
Улыбнулась кому-то дриада,
И задетые ветки дрожат.

Вот кленовые листья в охапку
Собрала на ступенях дворца,
Вот сломила еловую лапку
И гирлянды плетет без конца.

К ней он тянет просящие руки,
Но она, расплываясь, как тень,
С мимолетной улыбкой разлуки
Со ступени скользит на ступень.

Вдоль безмолвных озябнувших статуй,
Погруженных в осенние сны,
Ускользает стопою крылатой
В мутный сумрак до новой весны.

Осыпаются листья не скоро,
Бродят сумерки в чаще кустов,
Остывают ночные озера
Царскосельских пустынных садов.

И, лететь уже сердцем не смея
Вслед за той, что светла и легка,
Все глядит он сквозь арку Лицея
На бегущие вдаль облака.

Ну как же я тебя найду?
Ведь мир не так уж прост.
Найди единую звезду
Средь миллиона звезд!

Для взора все они равны,
Но есть средь них одна,
Ровесница моей весны,
Прозрачная до дна.

Что свет чужой, чужая тьма,
Когда к ней нет пути…
Вот если бы она сама
Могла меня найти!

Пускай подаст мне тайный знак,
Поможет отгадать.
Тогда б я мог сквозь этот мрак
Ее сестрой назвать.

Среди бесчисленных светил
Мы, путь свершая свой,
Вошли б в круженье вечных сил
Звездой, двойной звездой!

Оранжерейная ли роза
В окне кареты и лакей,
Или одышка паровоза
Над влажным гравием аллей,

Густое, свежее пыланье
Дубов и окон на закат,
Или игла воспоминанья,
Пруды и стылый листопад —

Не знаю… Шипром и сиренью
По сердцу холод пробежал,
И я вхожу воскресшей тенью
В старинный Павловский вокзал.

Вновь гимназист, смущен и кроток,
Иду смущенно по рядам
Средь генеральш, актрис, кокоток
И институтских классных дам.

У входа фраки и мундиры,
Билеты рвут кондуктора,
Волочат саблю кирасиры,
Вербеной веют веера.

Духов доносится дыханье,
Летит позвякиванье шпор,
И музыка по расписанью
Ведет негромкий разговор.

Как передышка от парадов,
Как заглушенный вальсом страх,
Тупое скрещиванье взглядов
И рядом с Бахом — Оффенбах.

Лицеем занят левый сектор,
Правей гусары, «свет», а там
Средь бальных платьев мой директор,
Меланхоличен, сух и прям.

Он на поклон роняет веки
И, на шнурке качнув лорнет,
Следит за облаком на треке
Под романтический септет.

Аплодисменты. Разговора
Неспешный гул. Сдвиганье мест.
И вновь три такта дирижера,
Насторожившийся оркестр.

Все ждут. Запела окарина,
Гудят смычки. Удар упал,
И в медном грохоте лавина
Со сводов рушится на зал.

В дожде, в сверкающей лазури,
В мельканье дьявольском локтей,
В прорывах грома, в свисте бури
Весь блеск, весь ужас этих дней!

О флейты Шуберта! С откоса
Сквозь трубы и виолончель
Летите в мельничьи колеса,
Где лунно плещется форель,

Взрывайте, веселы и живы,
Мир зла, обмана и измен,
Стучите, как речитативы
Под кастаньетами Кармен!

В надрывном голосе фагота
И в струнном бешенстве смычков
Предчувствие водоворота,
Размыва, оползня веков.

И нет плотины, нет спасенья
От музыки. Останови,
Когда ты можешь, наводненье
И грохот гибели в крови!

Уже летают паутинки,
И осень века вплетена
В мигрень Шопена, голос Глинки,
В татарщину Бородина.

Уже летит по ветру роза,
И ниже клонятся весы,
А дымный отклик паровоза
Вступает в Баховы басы.

Шуршащее широкошумной чащей,
Трепещущее думой шелестящей,
Таинственное, как и лес вокруг,
Оно своею лиственною речью,
Так непохожею на человечью,
Беседует с тобой, как верный друг.
Ветров ширококрылые порывы
И шорохов низинных переливы
В себя вбирает добрая листва,
И кажется, что в песне вечно юной
Она легко перебирает струны —
Зеленые шуршащие слова.
Умнейшее создание природы,
Всегда растущее из рода в роды —
В земле корнями, в небе — головой,
В дожде, и солнце, и в лесу, и в поле, —
Встает как воплощенье доброй воли
И бесконечной щедрости земной.
Его животворящее дыханье,
И тишина, и листьев трепетанье
Давно сродни всем помыслам твоим.
Недвижное, оно полно движения
И кольца сердцевины — поколенья —
Одно нанизывает за другим.
Когда б и нам, покуда дни продлятся.
Как дерево цвести и осыпаться,
Всегда стремиться только к свету, только ввысь,
Дыша всей грудью, дожидаться лета
И дружеского слушаться совета:
Корнями — в почву, а листвою — в Жизнь!

Распластанными пленниками клея
Лежат в листах, в обличье наготы,
Под крышею альбома-мавзолея,
Как мумии, засохшие цветы.

Сохранены им хрупкие суставы,
Латинские даны им имена,
Разглажен плотно стебель пышноглавый,
Где жилок сеть отчетливо видна.

Гляжу на эти призраки растений,
Забывшие, что есть и жизнь, и свет,
Безрадостные, сумрачные тени,
Лишенный плоти выцветший скелет…

И грустно мне встречать порою души,
Увядшие под зноем бытия,
Когда их жизнь безжалостно иссушит,
Обуглив свежих лепестков края.

Над ними больше бабочкам не виться,
Не задержаться на весу пчеле.
Весенний луг им может только сниться,
Но даже сны их сохнут в полумгле.

А жизнь идет. Она всегда в разгаре,
Лишь у нее на свет и мрак права,
И не она придумала гербарий —
Бездушное подобье естества.

В сумраке сосен, венчающих дюны,
Давние думы мои бередя,
Ветер мелодии, давней и юной,
Перебирает летящие струны —
Чуткую арфу косого дождя.

Капли стучат по навесу беседки,
Дымную даль затянув полосой,
Тяжкие капли срываются с ветки,
И я стою, как в мелькающей сетке,
В переплетенье штриховки живой.

Дождик уходит все дальше. Раскрыло
Небо протянутый в соснах закат.
Глухо вершины шумят, как ветрила,
Море вздыхает… Когда это было?
Может быть, сотни столетий назад?

Так же в снастях все гудело и пело,
Веслами резали греки волну,
Вел их Язон на отважное дело
В утлой ладье от родного предела,
Вел в неизвестную предкам страну.

Память забывчива, люди мгновенны…
Но почему же порой нам дано
Парус направить в туманы и пены
И, как назад ни манили б сирены,
Верить, что есть Золотое руно!

В прохладной полумгле соборного притвора
Два стража древних тайн — архангелы с мечом, —
Два строгих вестника возвышенного хора,
Оберегают вход в молчанье вековом.

Кисть живописца им, быть может, и нежданно,
Канонам вопреки, когда-то придала
И нежность лилией изогнутого стана,
И тонкие черты высокого чела.

На фоне многими годами стертой фрески
Уже не различить разверстых грозно вежд,
Сверкавших прежде лат и в приглушенном блеске,
Подобно облаку, клубящихся одежд.

Но почему же здесь, где пять столетий длится
Под пеплом времени окаменевший сон,
Не лики ангелов мне видятся, а лица
Рожденных на земле прекрасных дев и жен?

Должно быть, уходя к заветным рощам рая
В струистом сумраке бесплотной высоты,
Мечта могла создать, бессмертье воплощая,
Виденья лишь земной и тленной красоты.

Все бело под пеленою сна,
Снег идет… Какая тишина!
В сад схожу ступеньками крыльца.
Кружатся снежинки без конца.
Словно радости земной сродни,
В тихом вальсе кружатся они.
Жаль, не слышен музыки полет.
Целый день сегодня снег идет…
В музыке немой они скользят,
Падают, взмывают, вновь летят.
Варежкою пойманный пушок —
Это звездочка или цветок.
Сколько же — там наверху — мороз
Заготовил бабочек и звезд
И пустил их в плавный хоровод!
Целый день сегодня снег идет…
Если бы лучшие мои мечты,
Как снежинки рея с высоты,
Не спешили таять без следа,
Как вот эта хрупкая звезда!
Но, кружась, как их скользящий рой,
Шли года, все унося с собой,
И ничто мне их уж не вернет.
Целый день сегодня снег идет…

Поэт был и брюзга, и недотрога,
Но, может быть, любил бродить и он
У пышного Фелицына чертога
Вдоль тонких ионических колонн.

Толстяк и острослов, для моциона
Гуляя ежедневно вдоль пруда,
Он одобрял затеи Камерона,
«Переттой» любовался иногда.

Была меланхолической аллея,
Шуршащая последнею листвой,
Чуть задыхаясь, шел он вдоль Лицея,
Задумчив, с обнаженной головой.

И там, на даче, возле самовара,
В подушках пестрой холостой софы
Сплетала звон цыганская гитара
С ручьистым пеньем пушкинской строфы.

Морозное дыхание заката
Ложилось на балконное стекло,
И в сырости годов восьмидесятых
Роняло листья Царское Село.