Архив стихотворений Виктора Сосноры

Художник пробовал перо,
как часовой границы — пломбу,
как птица южная — полет…
А я твердил тебе:
не пробуй.
Избавь себя от “завершенья
сюжетов”,
“поисков себя”,
избавь себя от совершенства,
от братьев почерка —
избавь.
Художник пробовал…
как плач
новорожденный,
тренер — бицепс,
как пробует топор палач
и револьвер самоубийца.
А я твердил себе: осмелься
не пробовать,
взглянуть в глаза
неотвратимому возмездью
за словоблудье,
славу,
за
уставы,
идолопоклонство
карающим карандашам…
А требовалось так немного:
всего-то навсего —
дышать.

То ложе имело размеры:
метр,
шестьдесят сантиметров.

Был корпус у ложа старинный,
над ложем пылала олива.
О, мягко то ложе стелили
богини и боги Олимпа.

Шипучие, пышные ткани
лежали у ложа тюками.
Эй, путник!
Усталый бродяжка!
Шагами сонливыми льешься.
Продрог ты и проголодался.
Приляг на приятное ложе.

Эй, путник!
Слыхал о Прокрусте?
Орудует он по округе.
Он, путник, тебя не пропустит.
Он длинные ноги обрубит.

Короткие ноги дотянет
(хоть ахи исторгни,
хоть охи)
до кончика ложа.
Детально
продуман владыками отдых.

Мы, эллины, бравшие бури,
бросавшие вызов затменьям,
мы все одинаковы будем,
все
— метр, шестьдесят сантиметров.

Рост средний. Вес средний. Мозг средний.
И средние точки зренья.
И средние дни пожинаем.
И средней подвержены боли.
Положено.
Так пожелали
эгидодержавные боги.

Не брани меня, Бруно.
Бренен ты.
И проиграл.
Не кругла планета,
но —
пара-
ллело-
грамм!

Эти бредни — как стары!
Так стары —
осколки!
Мы —
восходим на костры?
Кто —
восходит?

Вот кулак у нас.
Как лак!
Нахлебались хлеба!
Три двора и три кола!
Журавли — не в небе!

Не кругла Земля —
бревно,
деревянный палец.

Улыбается Бруно…
Очень улыбается…

Вот когда взойдет кулак,
смените позиции.
Убедитесь, что кругла.
Еще убедитесь…

1

Речная дельта,
как зимняя береза,
бороздила мерзлый грунт корнями.
Морской окунь плыл к дельте,
подпрыгивая, окунаясь в пригорки волн.
Речной окунь
тоже плыл к дельте,
шевеля плавниками — красными парусами.
— Здорово, старик! —
закричал речной окунь
и хлопнул морского окуня
хвостом по плечу.
— Чего молчишь? —
закричал речной окунь.
— Зазнался, старик?
Ведь и ты и я рыбы.
И ты и я пьем воду.
— Правильно, —
сказал морской окунь. —
И ты и я рыбы.
Только ты пьешь воду,
А я пью океан.

2

За столом сидели змеи.
Чешуя, что черепица.
Злоязычная семейка
Занималась чаепитьем.

И беседовали с жаром
змеи:
(о, змеиный жар!)
кто кого когда ужалил,
кто кого когда сожрал.

За веселым чаепитьем
время голубое смерклось.
Застучала черепицей
миловидная семейка.
Обнялся клубочек милый —
спать на дереве сторогом.

Дурень-кролик ходит мимо
змей.
А надо бы —
сторонкой.

3

За городом,
за индустрией — курганы.
Торгуются с ветром древа -пирамиды.
Там сучья стучат боевыми курками,
прожилки мильонами ливней промыты.
Там чавкают — да! — кабаны каблуками.
Там что ни цветок —
больше скверовой клумбы.
Там змеи — там змеи повисли
клубками.
змеиные блоки.
Змеиные клубы.
Сползаются змеи, скользя и лукавя,
они прободают любые пласты!
Клубками,
клубками,
клубками,
клубками
диктаторы джунглей, степей и пустынь.
И кажется-
нет на земле океанов.
Сплошное шипенье.
Засилье измен.
Сплошь- беспозвоночность.
Сплошное киванье
осклизлых, угодливых, жалящих
змей.
И кажется —
нет на земле окаянной
ни норки тепла,
что сломались орлы.
И все-таки есть на земле Океаны,
апрельские льдины,
что зубья пилы!

Да, все-таки есть на земле Океаны,
и льдины, что ямбы
звонят,
что клыки!

Идут океаном апрельские ямбы…
Им так наплевать
на клубки.

Сентябрь!
Ты — вельможа в балтийской сутане.
Корсар!
Ты торгуешь чужими судами.
Твой жемчуг — чужой.
А торговая прибыль?
Твой торг не прибавит
ни бури,
ни рыбы.

А рыбы в берлогах морей обитают.
Они — безобидны.
Они — опадают.
Они — лепестки.
Они приникают
ко дну,
испещренному плавниками.

Сентябрь!
Твой парус уже уплывает.
На что, уплывая, корсар уповает?
Моря абордажами не обладают.

А брызги, как листья морей, опадают.

Любимая!
Так ли твой парус колеблем,
как август,
когда,
о моря ударяясь,
звезда за звездой окунают колени…

Да будет сентябрь с тобой, удаляясь.

Сколько используешь калорий
для зарифмованного бреда?
Как распрямляешь кривую крови
своих разноплеменных предков?
Каких подонков караулишь?
Как бесподобен с королями?
Как регулируешь кривую
своих каракулей,
кривляний?
Как удаляешь удобренья
с опять беспутного
пути?
__________
Гудят глаголы, как деревья,
промерзшие,
и в хлопьях птиц!

Снег летит
и сям
и там,
в общем, очень деятельно.
Во дворе моем фонтан,
у фонтана дети.
Невелик объем двора —
негде и окурку!
У фонтана детвора
ваяет Снегурку.
Мо-о-ро-оз!
На снегу
чугунеет резина!
Хоть Снегурка ни гу-гу,
но вполне красива.
Дети стукают легонько
мирными сердцами,
создают из аллегорий
миросозерцанье.
У детей такой замах —
варежки насвистывают!
А зима?
Ну, что ж, зима!
Пусть себе воинствует.

Опять западные реформы Петра I

Птица Сирин, птица Сирин!
С животным упорством
снег идет,
как мерин сивый,
сиротлива поступь.
Медный всадник — медный символ
алчно пасть разинул.
Птица Сирин, птица Сирин!
Где твоя Россия?
Слушай:
стужа над Россией
ни черта не тает.
Птица Сирин, птица Сирин!
Нищета все та же.
Деревянная была —
каменная стала.
Посулит смертных благ
всадник с пьедестала.
Эх, дубинушка! Науку
вспомни добрую, народ!
Ну, а если мы не ухнем,
то —
сама пойдет!

Жила-была крыша, крытая жестью.
От ржавчины
жесть была пушистая, как шерсть щенка.
Жила-была на крыше труба.
Она была страшная и черная,
как чернильница полицейского.
Труба стояла навытяжку,
как трус перед генералиссимусом.
А в квартирах уже много веков назад
укоренилось паровое отопление.
Так что труба, оказывается,
стояла без пользы —
позабытое архитектурное излишество.
Так что печи не протапливались,
то из трубы не вылетал дым.
Чтобы как-то наверстать
это упущение,
ровно в полночь,
когда часы отбивали 12 ударов
(и совсем не отбивали удары часы,
потому что в доме
уже многов веков назад
разрушили старинные часы с боем;
в доме теперь преобладали
будильники;
значит, часы не били,
Но…
как взрослые изучают книги
не вслух, а про себя, —
так и детям мерещилось,
что часы все-таки отбивают в полночь
ровно двенадцать ударов,
так же не вслух, а про себя;
так мерещилось детям,
хотя онои в двенадцать часов ночи
беспробудно спали,
потому что дети укладываются рано,
в отличие от взрослых,
большинство которых по вечерам
приступает к размышлениям,
заканчивая их далеко за полночь),
итак,
в тот момент, когда часы отбивали двнадцать раз,
из трубы вылезал кот.
Он вылетал, как дым, и такой же голубой.
Он вылетал и таял
на фоне звездного неба.
Как раз в этот момент
по крыше пробегала Мышь.
Мышь была огромна — величиной с овчарку,
и лохмата,
как овчарка, торяхивающаяся после купания.
На месте хвоста у Мыши торчал черный зуб,
а вместо зубов торчали изо рта
32 хвоста, длинных и оголенных.
Хвосты по длине равнялись человеческой руке,
но были намного толще.
Они приподнимались и опускались,
как змеи.
А на трубе сидела Сова.
Она была крошечная, как брошка.
— Здравствуй! —
подобострастно лепетала
огромная Мышь
крошечной Сове.
— Привет… —
бурчала Сова.
— Уже полночь, —
объявляла Мышь.
— Какая ты догадливая! — изумлялась сова. —
Мне бы никогда не додуматься,
что уже полночь! —
Мышь не понимала юмора.
Она объясняла Сове, почему полночь,
подобострастно позванивая цепью
своих умозаключений.
— Твои умозаключения очень сложны
для моего мировосприятия, —
зевнула Сова. —
Давай побеседуем о пище, —
и она алчно осмотрела огромную Мышь.
Ведь всем известно, что основная пища сов —
грызуны.
— Нет, нет, —
заторопилась Мышь.
Она опасливо поглядывали на Сову,
покачивая своими 32 хвостами,
торчащщими изо рта.
— Нет, нет, лучше мы побеседуем
о международном положении.
— Чепуха! —
зевнула Сова. —
Между народами положена тоже пища.
— Давай поговорим о киноискусстве! —
закрутилась мышь, — как тебе нравится
изумительный последний Фильм ?
— Чепуха! Последний Фильм — чушь
гороховая! — начала гневаться Сова,
и, вспомнов о горохе, облизнуласб.
— Как ты думаешь, откуда произошло
слово Мышь? — выпалила Мышь.
— Откуда? — вяло поинтересовалась Сова. —
— От мыш — ления.
— Чепуха! — отрицательно захохотала Сова. —
Слово “мышь” произошло
от вы-корм мыш.
Вы — корм, Мышь!
Стало светать.
Проснулся дворник. Двороник — женщина.
У нее было бледное татарское лицо
и квадратные очки в медной оправе.
Она закурила трубку.
Искры вылетали из гортани трубки,
подобно молниям.
Дворник приготовила метлу
в положении “к бою готовсь”.
Как раз в этот момент часы пробили
шесть раз.
А когда часы били шесть раз,
тогда Сова начинала очень быстро
увеличиваться в размерах,
а Мышь — уменьшаться.
Через несколько секунд
Сова достигла размеров здания,
а Мышь —
уменьшилась до размеров мизинца.
Сова торжествовала.
Теперь она сожреь Мышь
безо всяких собеседований.
Перья топорщились на ее лице —
каждое перо по длине и толщине
равнялось человеческой руке.
Но Сова уже стала настолько велика,
что ей уже была не видна Мышь.
Сова сидела,
гневно вращая голодными глазами.
Казалось, что это вращаются,
пылая спицами,
два огромных велосипедных колеса!
Никто из жителей здания не догадывался,
что каждую ночь на их крыше
происходит сцена, изображенная мной.
Нелепая сцена!
Почему, когда Мышь бывает огромной,
как овчарка, почему у нее
не появляется замысла сожрать Сову?
Почему кот не обращает внимания на Мышь?
В этом способны разобраться лишь дети
моей страны.
Когда часы отбивали шестой раз,
то кот, раставший на фоне
звездного неба,
собирал свое тело по каплям, как туча,
сгущался,
и, синий, влетал обратно в трубу.
А несколько миллионов радиоприемников,
размещенных в недраз здания,
выговаривали единым,
жизнеутверждающим голосом:
— С добрым утром, товарищи!

Антенны — чуткие фонтаны.
А полумесяц — чуть живой.
Над чернобелыми фортами
парит Сова, как часовой.
Она парит,
(влажны антенны)
как ангегл или как луна.
Мундир суконности отменной
он в аксельбантах,
в галунах.
Парит, царит сова кретинно.
И хоть кричи, хоть
не кричи,
сопят в своих лохмотьях дивных
трудящиеся кирпичи.
А я?
В бесперспективные тетради
переосмысливаю факты.
Но вот на площади центральной
пылает человек, как факел.
Куда он? Кто он? —
неизвестно.
В брезенте. Бронзовый гонец.
— Куда, товарищ?
— Я — на зверя.
— Ты кто, товарищ?
— Я — кузнец.
Идет, в кварталы углубляясь.
Он лыс. Картав.
Не молодой.
Идет он, страшно улыбаясь,
примеривая молоток.
Вот оно, чудное мгновенье!
(К иронии не премину).
Примеривает —
я не верю.
Поднимет молоток —
примкну.

Девчонки на льду перемёрзлись, –
ледышки!
Как много девчонок –
точёных лодыжек…
Девчонок – пижонок –
на брюках замочки.
Как много девчонок –
заочниц
и очниц:
горнячек-тихонь,
фармацевток-гордячек…
Весь лёд – напролёт – в конькобежной горячке!

А радио!
Заледенело на вязе,
что белая ваза,
а вальсы – из вазы!

А парни!
А парни в беретах шикарных,
и пар изо ртов,
будто шар из вулканов.
Они,
великаны,
плывут величаво,
коньки волоча
и качая
плечами!
Они подплывают к пижонкам-девчонкам,
и, зверски краснея,
рычат утончённо:
– Нельзя ли на вальсик…
вдвоём…
поразмяться…
Да разве каток?
Это –
Праздник Румянца!

Там гора,
а на горе
я живу анахоретом,
по карельским перешейкам
проползаю с муравьями,
пожираю сбереженья
бора, поля и моряны.

Пруд,
а у
пруда граниты,
я живу,
предохранитель
от пожаров, от разлуки
и поджариваю брюхо, и беседую часами
с колоссальными лосями.

Там леса,
а на лесах там
я живу,
анализатор,
кукареканья медведя,
кукованья сатаны,
кряканья болотной меди,
рева солнечных синиц!

Ну, а песни? Очень надо!
Я давно не сочи-
няю.
И ни петь и не писать,
только слушать песни пса!

Пес поет в моих хоромах,
чудо песня! хороша! —
смесь хорала и хавроньи,
случка баржи и моржа!

Там, за болотом,
там, за бором,
произрастает комбинат!
Там транспаранты, как соборы!
Там транспаранты гомонят!
И это только мне бездомно,
где балки,
блоки,
бланки истин,
где кабинеты из бетона —
твоя растительность, Строитель.
А комбинат восходит выше —
твой сон,
твой заменитель солнца!
От лампочек сигнальных —
вишен,
до симфонических насосов!
Земля смородиной роится,
канаты —
лозы винограда!
Выращивай свой сад,
Строитель.
Я понимаю:
так и надо.

Тёмных дел не совершайте.
Изживите их дотла.
Поскорее завершайте
ваши тёмные дела!

Темнота –
она потоки
затемнённых дел дала,
тем не менее
в потёмках
есть и светлые дела:

размышление.
Влечение
к любви, в конце концов!
Ну, а если развлеченье,
то рекомендую –
сон.

Постоянно берегитесь
габаритов и систем –
берегитесь перегибов,
совершённых в темноте.

Мой прибор бесперебойно
всё снимает там и тут.
Я Оптическим Прибором
проявляю темноту.

Очень много фотографий
проявил я мира для,
и никто не одобряет
ваши тёмные дела!

На картине,
на картине
тигр такой, что –
ужас!

Лошадь подошла к картине,
стала тигра
кушать.

Лошадь ела тигру лапу
увлечённо, пылко…

Тигр не выдержал и ляпнул:
– Уходи, кобыла!

Не ушла кобыла.
Очень
уж была горячей.

Ела лапу –
что есть мочи!
С полною отдачей!

Тигр был здорово искусан
и визжал истошно:
– Я –
Создание Искусства!
Ты же –
просто лошадь.

Мимо такси —
на конус фары!
Мимо витрин и мимо фабрик —
гастрономических богинь,
трамваи — красные быки,
бредут —
стада,
стада,
стада.
Крупнорогатый скоп скота.

В ангары! В стойла!
В тесноте,
чтоб в смазочных маслах потеть,
чтоб каждый грамм копыт крещен
кубичным, гаечным ключом!
Тоску ночную не вмещать —
мычать!

Вожатый важен, как большой:
вращает рулевой вожжой!
Титан —
трамваи объезжать!
Я ночью не сажусь в трамвай.
Не нужно транспорт обижать.
Хоть ночью —
обожать трамвай.

У них, быков
(как убежать
в луга?)
сумели все отнять.
Не нужно транспорт обижать.
Пусть отдохнет хоть от меня.

Ты по пюпитру постучишь:
Спектакль исполнен! Раз — и все!
Мой режиссер! Ты — поставщик,
не постановщик, режиссер.

Несостоятелен, как вопль
твой театр, твой канон
мультипликационных войн,
волнений и корон,
нагримированных тирад,
втираемых в умы…
Твой мир — мир мумий, театрал,
мемориальный мир!

Твой театр потрепанных потерь!
Истертых истин фонд!
Чему обрадован партер?
Что одобряет он?

Зачем не поспешит уйти,
пока здоров и цел
от гильотин галиматьи
под видом ценных сцен?

Не поспешит! И если “бис”
не грянет по рядам,
я вырву грешный мой язык,
и театру передам.

Ты на Ладоге,
что льдинка.
Там туманы.
Там так мало
солнца.
В теремах Шальдихи
ты — Тамара!

Хромоногим тамерланом
я —
пиры! да войны!
Ты терпела, обмирала…
теперь —
довольно!
Месть на месте!
(Все, как в сказках)
после мести — тризны!
Ты — меня — со скал Кавказа
сбрасываешь —
в брызги!

Милая! Как получилось?
Терпели —
теряем.
Для меня твоя лучина
Теплится в темряве.

Темень ладожская…
Те ли
сказки из тумана?

Где твой терем,
где твой терек,
царица Тамара?