Мерцанье строгое полночных свеч.
Колонн порфировых тяжелый ряд.
И ты безжалостно заносишь меч.
И ты бестрепетно подносишь яд.
Струистым облаком плывет напев.
Как бледны лица у суровых жриц!
Ты, длани снежно-белые воздев,
Стоишь. Я в трепете повергся ниц.
О, страшен выбор мой! Иль сладкий яд,
Иль меч, сверкающий в нагих руках.
Дай чашу: видишь ты, мой ясен взгляд.
Да краток будет твой звенящий взмах!
II.
Посвящается Грэси
Не скажу тебе, зачем я в час, когда приходишь ты,
На пороге рассыпаю снежно-белые цветы.
Не скажу тебе, зачем я, как я в комнате одна,
Алый цвет заткнувши в косы, тихо сяду у окна.
Сам ты знаешь! Угадаешь! Сердце скажет, ум поймет,
Белый цвет о чем расскажет, алый цвет о чем споет.
Я скажу тебе, зачем я в час, когда луна нежней,
В огонек лесной бросаю горсть примятую стеблей,
Что за грешную молитву шепчут бледные уста.
А вокруг меня ночная, неживая красота.
И в лесной огонь бросая горсть примятую стеблей,
Об одном молюсь я небу — чтобы умер ты скорей.
Я не прерву вечернего молчанья
Я не прерву вечернего молчанья,
Я не скажу, как нежно Вас люблю я,
И ваших рук я не коснусь, целуя.
Уйду, сказав глухое “до свиданья”.
Останетесь одна в гостиной темной,
Пред зеркалом заломите Вы руки.
Иль, может быть, вздохнете Вы от скуки:
О, длинный вечер, тягостный и томный!
Пойду один, под гул ночных ударов,
Аллеей узкой вдоль оград чугунных.
Трещат чуть слышно фонари бульваров,
Друзья ночей, моих ночей безлунных.
Как близко мне. Шаги я замедляю,
Иду сквозь шелест по пустой аллее.
И путь ночной отрадней и длиннее,
Как светлый путь к предсказанному раю.
Пойду назад! О, нет конца томленью!
Я под окном гостиной Вашей темной.
И жду впотьмах, задумчивый и томный,
Скользнете ли в окне бесшумной тенью.
Здесь утверждаю жизнь мою
Здесь утверждаю жизнь мою,
Здесь не молю и не желаю.
И ничего не проклинаю,
И ничего я не люблю.
Как просто и светло вокруг!
Какою ясностью одеты
Слова, и люди, и предметы,
И ты, — как все, далекий — друг.
Мой взор встречает пустоту.
Он не обрадован, не ранен.
Мой ясный ум не затуманен.
Что дать ему, — ужель мечту?
Так ручеек долиной злачной,
Не отражая ничего,
Бежит… Как легкий ток его,
Как волны, становлюсь прозрачной.
Как сладко стать ребенком снова,
Гореть от непонятных снов,
Поверить в радостное Слово
И чутким ухом слышать зов.
В слезах горючих и нежданных
Болеть, скорбеть не о себе,
Молиться о далеких, странных
Чужой нерадостной судьбе.
Брезжит утро
Брезжит утро. Свет неверный тихой ночи метит грань.
Дух упавший в бездну, слышит некий властный глас: восстань!
А в пещере тесной, смрадной, в свод ширяяся крылом,
Нетопырь трусливо-жадный лик свой кроет перед днем.
В белом небе на востоке, словно лик задернув свой,
Розовея, чуть алея, солнце всходит над землей.
Но мгновение, и с лика скинув легкую чадру,
Вольно, радостно и дико мчится в ярую игру.
И на тихой сонной глади ставит яркую печать.
«Лучезарный Бог твой — Солнце!» — может каждый прочитать.
XVIII-му
П.М.
О милый век, изнеженно-манерный,
Причудливый и строгий, как сонет!
Дай услыхать твой чопорный привет,
Заученный, протяжный и размерный.
Прелестницы с улыбкой лицемерной
И гибким станом, стянутым в корсет!
Как манит взор ваш, нежный и неверный,
И ваших губок розовое “нет”!
И оттененный мушкою румянец,
И строгостью своей влекущий танец,
Ваш радостный, ваш плавный менуэт,
И светлый грех, и легкий, и безгрешный,
И жизни бег веселый и неспешный!
О дивный век! Пленительный сонет!
Веет грустью ласковой, осенней
Веет грустью ласковой, осенней.
Как светло-прозрачна синева.
Листья клена — золотые кружева.
Грустью веет ласковой, осенней.
Город тонет в утреннем тумане.
Нежно золотятся купола.
Речка неподвижна… замерла…
Серебрится в утреннем тумане.
Сонный ветер грезит… На деревьях
Осыпаются неслышные листы.
Сердце бедное мое, и ты
Словно ветра вздохи на деревьях.
Но сердцу томному всего милей
Средь образов заветных и любимых
Беседка в розовых вечерних дымах,
Беседка — пышный замок в царстве фей.
Голодные стада моих полей
Венец пустого дня. Баратынский
Голодные стада моих полей!
Вам скудные даны на пищу злаки.
С высоких злых небес я не свожу очей,
Гляжу на огненные знаки.
Безмолвный страж пустынных вечеров,
Брожу в полях раздумчивый и грустный.
Тревожу тишину сыреющих дубров
Моей свирелью неискусной.
И молкнет зов. Ответом гулким мне
Лишь где-то в поле эхо засмеется,
Да ворон, хриплый стон заслышавши во сне,
В испуге крыльями забьется.
Пустые дни! Пустые вечера!
Ночей неизъяснимые томленья!
Судьбы жестокая и праздная игра
Без усыпленья, без забвенья!
Зачем? — не знать, не знать мне никогда!
Небес безмолвны огневые знаки.
Нагих полей моих голодные стада,
И мне даны сухие злаки!
Самострельная
Господа я не молю,
Дьявола не призываю.
Я только горько люблю,
Я только тихо сгораю.
Край мой, забыл тебя Бог:
Кочка, болото да кочка.
Дом мой, ты нищ и убог:
Жена да безногая дочка.
Господи Боже, прости
Слово беспутного сына.
Наши лихие пути,
Наша лихая судьбина…
За темной рощей на лугу
За темной рощей на лугу
Горят огни Купальской ночи.
И красный свет слепит мне очи.
Я в сердце тайну берегу.
Тревоги полон суеверной,
Иду я чрез полночный сад.
И тени путь мой бороздят
Игрой причудливо-неверной.
Иду. И страха грудь полна,
И жуть огнем взыграла красным.
На небе чистом и бесстрастном
Стоит злорадная луна.
Пришел земной, тяжелый гость
Пришел земной, тяжелый гость,
Ходил по берегу спесиво;
А мы, как зыблемая трость,
По ветру стелемся лениво.
А мы, как беловейный дым,
Дыханью каждому послушны,
Кипим над ним, летим над ним
Толпою легкой и воздушной.
Земные грузные следы
Земное оставляло тело,
А я, под тихий плеск воды
Я песнь призывную запела.
Сестрицы стали в легкий круг…
Земной лаская грубый слух,
Земное, злое зренье нежа.
И вот густей полночный мрак,
И тише, и призывней пенье.
Но он направил тяжкий шаг
К огням прибрежного селенья.
Я царевна пленная
Посвящается М. С. М.
Я — царевна пленная.
В башне я одна.
Моет камень пенная
Белая волна.
За решеткой черною
Взор полуослеп.
Я стопой упорною
Мерю тесный склеп.
Длятся дни постылые,
Тянутся в тиши.
Сны мои бескрылые
В тягость для души.
Жду тебя без веры я,
Сокол мой, жених…
Стены башни серые,
Крики часовых.
Лижет камень пенная
Белая волна
В скорби неизменная
Я одна, одна.
Уходит, сбиваясь, дорога
Уходит, сбиваясь, дорога,
Уходит на темный пустырь.
Обетов нарушил я много,
Покинул святой монастырь.
Иду я, угрюмый безбожник,
Куда только очи глядят…
Прощание
Вы были смущены при нашей первой встрече.
(О, бледность явная под маскою румян!)
И как изнемогал Ваш легкий стройный стан,
Когда Вы, томная, внимали пылкой речи.
Смущение и страх — всегда любви предтечи.
Блаженства краткий сон! Ты мной недаром ждан.
И пусть рассеялся ласкающий обман,
И счастье, нас на миг связавшее, — далече.
Я знал давно, меня Ваш холод не минует.
Ваш гордый взор мне путь отселе указует,
Но я, я не смущен — бродяга и поэт.
Со мной мой вольный смех, беспечная отвага,
Дырявый старый плащ, не ржавящая шпага
И женских ключ сердец — сверкающий сонет.
Меблированные комнаты
За стеною матчиш на разбитом пьянино.
В коридоре звонки, разговор, беготня…
О, как грустно на склоне осеннего дня!
За стеною матчиш на разбитом пьянино.
Мелких звуков растет и растет паутина.
Близко звякнули шпоры… Постой, не беги!
Шелест юбок… Целуй! И затихли шаги…
За стеною матчиш на разбитом пьянино.
О Великий Господь, Властелин мой единый!
Как придет за душой моей дьяволов рать,
Неужель будет так же, все так же звучать
За стеною матчиш на разбитом пьянино?!
Вот лодка врезалась в камыш
Вот лодка врезалась в камыш.
И треск стеблей, и острый шорох,
И ты недвижная сидишь
С недетской робостью во взорах.
О, как далек страстей обман!
Как бледен призрак непокорный!
Ты облекла свой тонкий стан
В наряд неприхотливо-черный.
Молчим. Тоскует тишина.
Гудки далеких фабрик дики.
Нас оглушит одна волна,
И кто услышит наши крики!
В сумерках
I.
Окна завешены шторами,
Трещит, разгораясь, камин.
Сердце биеньями скорыми,
Сердце больными укорами
Твердит: ты один! ты один!
Маятник ходит размеренно,
Усталых часов властелин.
Угли трещат неуверенно.
Сердце стучит: все потеряно!
Стучит: ты один, ты один!
II.
Стучится в дверь рука упрямая.
Войдите! Скучен мой досуг.
И дверь открыв, вошла Тоска моя,
Старинный, неизменный друг.
Подсела к жаркому камину ты
И смотришь на игру огня.
Зачем так строго брови сдвинуты?
Иль разлюбила ты меня?
Иль не с тобой часами длинными
Вели мы тихий разговор?
И кружевами паутинными
Усталый застилался взор.
И ночью, молчаливо-думная,
Склонившись ласково ко мне,
Не ты ли, кроткая, бесшумная,
Со мной рыдала в тишине?
Как уютно на мягком диване
Как уютно на мягком диване
Ты закуталась в белую шаль.
Старых снов побледневшие ткани.
Уходящего вечера жаль.
Меркнут угли под сизой золою,
Мягкий сумрак сереет в углах,
И неслышною легкой рукою
Тени чертят узор на стенах.
Тихий вечер, он наш не случайно.
В этот мглистый и нежащий час
Молчаливая сладкая тайна
Незаметно овеяла нас.
На бульварах погасли огни
На бульварах погасли огни.
Близится час условленной встречи.
От тебя я далече,
Ты меня не кляни.
Ты знаешь, как тополя ветки душисты,
Первая зелень весны.
Так сладки весной безнадежные сны,
Так чисты.
Я проплачу всю ночь под зеленою веткой
в саду,
Ты не жди меня даром,
Не броди по пустым тротуарам,
Не приду.
В саду
Подстриженных деревьев низкий ряд.
Усыпанная гравием дорожка.
Здесь каблучком стучит порою ножка,
И мятым шелком юбки шелестят.
Когда не вовсе Ваш притворен взгляд
И Вы меня… жалеете немножко,
Вы поутру придете в тихий сад,
Чуть Феба первый луч блеснет в окошко.
Там у беседки мраморных колонн
Я Вам прочту, коленопреклонен,
Сонет, что вдохновлен сегодня Вами.
О, Вы простите дерзкие слова:
От Ваших глаз кружится голова,
А быть правдивым Вы велели сами!
Дай-ка в косички заплету тебе я
Дай-ка в косички заплету тебе я
Пушистые волосики — золотистый лен.
Маленькая девочка — вся любовь моя,
Маленькая девочка — мой светлый сон.
Золотую лодочку мы с тобой возьмем.
Запряжем павлинов. Полетим по небесам.
Вместе упадем мы золотым дождем
В сад, где ходит милый мальчик Курриям.
Маленький Курриям ходит в желтом халате,
Маленький Курриям немножко китаец.
К нему прилетает канарейка на закате
И садится на тонкий протянутый палец.
У Куррияма есть большой ручной жук,
Он живет в собачьей конурке.
Они вместе ходят в лес и на луг
И с желтенькими птицами играют в жмурки.
Большой жук — красный носорог.
Он на носу носит корзинку.
Курриям набирает в нее много грибов
И прямо в рот кладет землянику.
“Ну, а дальше что будет, мама?”
Глазки закрываются, захотели спать.
Завтра будет новое про Куррияма,
Завтра буду рассказывать опять.
Тоскою прежнею дыша
Тоскою прежнею дыша,
Я вновь твоей покорен воле!
Пусть охлажденная душа
Тебя не вспоминает боле.
Пусть на тоскливый мой удел,
Такой и будничный, и скудный,
Не дышит вновь тот пламень чудный,
Которым жил я и горел.
Вакханты
М. Х.
Июльский день так прян и пышен
В убранстве, ярко-золоченом.
Пригоршню спелых красных вишен,
Смеясь, ты бросила в лицо нам.
Мы за тобою без дороги
Сквозь чащу лип и туй зеленых.
И смех в чертах притворно-строгих,
Вишневой кровью обагренных.
Поэтическая фантазия буржуа
Когда замерев,
Вершины дерев
Пред близкой грозой затихают
И (сумрачный час!),
Как слезы из глаз,
Янтарные листья роняют;
А там, вдалеке,
На светлой реке
Шумит городок незатейный,
Где бюргер бежит
(О, горестный вид!),
Спешит на обед свой семейный;
В осеннем саду
Сижу я и жду
(Меня тишина не обманет),
Как съежится мгла,
Взовьется стрела
И в сердце небесное грянет.
Навстречу бегу
Я вихрю-врагу,
Кружусь в золотом листопаде,
А ливень поет
(Песнь горных высот!),
Сечет меня спереди, сзади…
Ах, весь я промок,
Бегу в городок,
Спешу. Иль мне не торопиться?
Туда, где фонарь
Желтеет, как встарь.
Эй, кружку! Скорей! Не возиться!
В твоих чертах зловещая гримаса
В твоих чертах зловещая гримаса,
В твоих чертах голодная тоска.
Так не минуешь ты положенного часа,
И гибель страшная близка.
И ты цепляешься за глинистые глыбы,
И за тобой, скользя, летит обрыв,
И нет людей, что поспешить могли бы
На твой призыв.
И жизни жалкая прикраса
Так далека.
В твоих глазах голодная тоска,
В твоих чертах холодная гримаса.
Шмелей медовый голос
Шмелей медовый голос
Гудит, гудит в полях.
О сердце! Ты боролось.
Теперь ты спелый колос.
Зовет тебя земля.
Вдоль по дороге пыльной
Крутится зыбкий прах.
О сердце, колос пыльный,
К земле, костями обильной,
Ты клонишься, дремля.
Моя печаль, как стертая страница
Моя печаль, как стертая страница
Любовного письма.
Что там — мечты или восторги,
Моление иль благодарность.
Щемит мне сердце. Горько. Вместе
Печаль и скука. Ничего не надо.
За окнами весна. На снег,
Чуть лиловатый с черным
И розовым, смотрю. Как скучно.
Даже не зеваю. Тоска такая
Невыносимая, как счастье.
И вот когда мне суждено
Постигнуть вечность! Вечность.
И все ж не уйду я из жизни
И все ж не уйду я из жизни:
Брожу по земле я и жду.
Не в дальней небесной отчизне,
Я здесь свое счастье найду.
Мне сон о свободе приснится,
Рассеется липкая мгла,
И в сердце сухое вонзится
Любви огневая стрела.
И сердце зажженное вспыхнет,
Как светоч смолистый во мгле,
И голос любимый окликнет
Меня на расцветшей земле.
Ходасевичу
…И в голубой тоске озерной,
И в нежных стонах камыша,
Дремой окована упорной,
Таится сонная Душа.
И ветер, с тихой лаской тронув
Верхи шумящие дерев,
По глади дремлющих затонов
Несет свой трепетный напев.
И кто-то милый шепчет: “Можно!”
И тянет, тянет в глубину.
А сердце бьется осторожно,
Боясь встревожить Тишину.