Подвенечный убор
Дождавшись завтрашнего дня,
Свершай же в церкви святотатство!
Обманщица, забудь меня.
Удобный муж сулит богатство.
В его саду срывать цветы
Я права не имел, конечно…
В уплату, друг, получишь ты
Убор сегодня подвенечный.
Вот флердоранж… Твоя фата
Украсится его букетом.
Пусть с гордостью: «Она чиста!» —
Твой муж произнесет при этом.
Амур в слезах… Но ты зато
Мадонне молишься предвечной…
Не бойся! Не сорвет никто
С тебя убор твой подвенечный.
Когда возьмет твоя сестра
Цветок — счастливая примета, —
С улыбкой снимут шафера
С тебя еще часть туалета:
Подвязки!.. Ты их с давних пор
Забыла у меня беспечно…
Послать ли их, когда убор
Тебе пошлю я подвенечный?
Наступит ночь… и вскрикнешь ты…
О!.. подражанье будет ложно.
Тот крик смущенной чистоты
Услышать дважды — невозможно.
Наутро сборищу гостей
Твой муж похвалится конечно,
Что… укололся Гименей,
Убор снимая подвенечный.
Смешон обманутый супруг…
Пусть будет он еще обманут!..
Надежды луч блеснул мне вдруг:
Еще иные дни настанут.
Да! Церковь, клятвы — только ложь.
В слезах любви чистосердечной
Платить к любовнику придешь
Ты за убор свой подвенечный!
Плач о смерти Трестальона
Эй, католики, идите,
Плачь, иезуитов рой!
Умер, умер наш герой…
Неофиты, поспешите
К нам в печали и слезах
И почтите славный прах!
Трестальона чтим, который
Широко известен был.
Долго-долго он служил
Реставрации опорой.
Смерть героя в сем году
Предвещает нам беду.
В достопамятное время
Удивлял он город Ним
Благочестием своим
И злодеем только теми
Прозван был, кому мстил он
За алтарь или за трон.
Краснощекий и плечистый,
Ром он часто попивал
И в борделях бушевал.
Все же душу блюл он чистой:
Причащался весельчак
Раз в неделю, натощак.
Горд своей кокардой белой,
Дал обет он не зевать,
Протестантов убивать.
Даже в праздник шел на дело,
У святых беря отцов
Отпущение грехов.
Что за чудо? Убивал он
Ночью так же, как и днем,
Но всегда перед судом
Чист как стеклышко бывал он
За отсутствием улик:
Всяк прикусывал язык.
Он и золота немало
Получал из высших сфер.
Крепко пил, на свой манер
Подражая феодалам.
Каждый бил ему поклон,
Если шел навстречу он.
Нанеся удар тяжелый,
Смерть похитила борца,
Кто помог бы до конца
Нам расправиться с крамолой.
Если б в мире не почил —
Он бы орден получил.
Гроб его несут дворяне,
Вслед судейские идут.
Непритворно слезы льют
И духовные всех званий.
Им — представьте, господа! —
Благодарность не чужда.
Добиваются у папы,
Чтоб святым его признать.
Очевидно, воздевать
Скоро к небу будут лапы
Волки, съевшие овец:
«Помолись за нас, отец!»
Мощи будут! Маловерам
Восхвалит его Монруж.
Станет сей достойный муж
Для католиков примером.
Мысли грешные откинь,
Подражай ему! Аминь.
Паломничество Лизетты
— Пойдем, — сказала мне Лизетта, —
К мадонне Льесской на поклон. —
Я, как ни мало верю в это,
Но коль задаст Лизетта тон,
Уверую и не в мадонн:
Ах, наша связь и нрав наш птичий
Становятся скандальной притчей.
— Так собирайся, друг мой, в путь.
В конце концов таков обычай.
Да кстати четки не забудь,
Возьмем же посохи — и в путь!
Тут я узнал, что богомольный
Сорбоннский дух воскрес опять;
Что по церквам, в тоске невольной,
Опять зевает наша знать;
Что философов — не узнать;
Что — век иной, иные моды;
Что пресса будет петь нам оды —
И что потом за этот путь
Причислят Лизу все народы
К святым… — Так четки не забудь,
Возьмем же посохи — и в путь!
Вот два паломника смиренных —
Пешком шагаем и поем.
Что ни трактир, забыв о ценах,
Закусываем мы и пьем, —
Поем, и пьем, и спим вдвоем.
И бог, вином кропивший скверным,
Теперь из балдахинных сфер нам
Улыбки шлет. — Но, Лиза, в путь
Мы шли, чтоб с нами по тавернам
Амур таскался?! Не забудь:
Вот наши посохи — и в путь!
Но вот мы и у ног пречистой.
— Хвала божественной, хвала! —
Аббат румяный и плечистый
Зажег нам свечи. — О-ла-ла! —
Мне Лиза шепчет, — я б могла
Отбить монаха у Лойолы!
— Ах, ветреница! Грех тяжелый
Ты совершишь! За тем ли в путь
Мы снарядились, богомолы,
Чтоб ты… с аббатом?! Не забудь,
Как с посохами шли мы в путь!
Аббат же приглашен на ужин,
Винцо развязывает рот:
Куплетцем ад обезоружен,
И в папу — ураган острот.
Но я заснул: ведь зло берет!
Проснулся, — боже! паренек сей
От рясы уж давно отрекся.
— Изменница! Так, значит, в путь
Меня звала ты, чтоб вовлекся
И я в кощунство? Не забудь —
Вот посохи, и живо в путь!
Я о делах чудесных Льессы
Восторга в сердце не припас…
Аббат наш — там, все служит мессы.
Уже епископ он сейчас:
Благословить он жаждет нас.
А Лиза, чуть в деньгах заминка,
Она, гляди, уже бегинка.
Вот и для вас, гризетки, путь:
В паломничество — чуть морщинка!
Но только — четки не забудь
И, посох взявши, с богом — в путь!
Охрипший певец
— Как, ни куплета нам, певец?
Да что с тобою, наконец?
Иль хрипота напала?
— В дожде законов, как всегда,
Схватил я насморк, господа!
Вот в чем, друзья,
Болезнь моя,
Вот в горле что застряло!
— Певец! но ведь всегда весной
Счастливых птиц веселый рой
Щебечет нам, бывало?..
— Ну да; но я — я вижу сеть:
Бедняжки в клетках будут петь!..
Вот в чем, друзья,
Болезнь моя,
Вот в горле что застряло!
— Спой хоть о том, как депутат
В обедах видит цель Палат, —
Как истый объедало…
— О нет: сажает милость их
На хлеб и на воду других.
Вот в чем, друзья,
Болезнь моя,
Вот в горле что застряло!
— Польсти же пэрам ты хоть раз:
Они пекутся ведь о нас,
Усердствуя немало…
— Нет, нет, у нас от их забот
Народ живет чем бог пошлет…
Вот в чем, друзья,
Болезнь моя,
Вот в горле что застряло!
— Ну, хоть ораторов воспой:
Паскье, Симона… Пред толпой
Их речь нас вразумляла.
— Нет, вразумлял вас Цицерон,
Хоть, по словам их, отжил он…
Вот в чем, друзья,
Болезнь моя,
Вот в горле что застряло!
Еще скажу я вам одно:
Отныне всем запрещено,
Хоть многим горя мало,
. . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . .
Вот в чем, друзья,
Болезнь моя,
Вот в горле что застряло!
— Ну, так и есть. Я слишком смел.
Начальство иностранных дел
Уж, верно, предписало:
Певца отправить к палачу…
Что ж, всякий фарс нам по плечу.
Вот в чем, друзья,
Болезнь моя,
Вот в горле что застряло!
Охотники
В поле, охотник ретивый!
Чу! Протрубили рога:
Тра-та-та-та, тра-та-та.
Следом амур шаловливый
Шмыг на охоту в твой дом!
Тром, тром.
Осень стреляешь и лето;
Знаешь кругом все места.
Тра-та-та-та, тра-та-та.
А за женой, без билета,
Та же охота кругом.
Тром, тром.
Выследив лань в чаще леса,
Ты приумолк у куста.
Тра-та-та-та, тра-та-та.
Но не робеет повеса
Перед домашним зверьком.
Тром, тром.
К зверю кидается свора —
Рев потрясает леса.
Тра-та-та-та, тра-та-та.
Целит повеса и скоро
С милою будет вдвоем…
Тром, тром.
По лесу пуля несется:
Мертвая лань поднята.
Тра-та-та-та, тра-та-та.
Выстрел и там раздается…
Все утихает потом.
Тром, тром.
Рад ты добыче богатой;
Весело трубят рога:
Тра-та-та-та, тра-та-та.
Тащится с поля рогатый;
Милый — налево кругом…
Тром, тром.
Отпрыск знатного рода
Хранители хартий,
Вы чужды всех партий:
Теперь настал для вас черед
Восстановить мой славный род!
От вашей воли благосклонной
Зависит вся моя судьба:
Вельможи сын, хоть незаконный,
Я жажду хартий и герба!
Да, окажусь я, по разведке,
Важней особ в больших чинах, —
Могу сказать о каждом предке:
Покойся в мире, славный прах!
Хранители хартий,
Вы чужды всех партий:
Теперь настал для вас черед
Восстановить мой славный род!
Моя мама — еще хористкой
Всегда стремилась в высший свет:
Сошлась с бароном, быв артисткой,
Жила и с графом в тридцать лет.
Маркизой став, к вопросам чести
Была всех строже на балах…
С такими ж бабушками вместе
Покойся в мире, славный прах!
Хранители хартий,
Вы чужды всех партий:
Теперь настал для вас черед
Восстановить мой славный род!
Папаша мой, — его без лести
Я прежде предков всех назвал, —
Не уронив фамильной чести,
Всю жизнь лишь счастия искал.
Как титулованный бродяга,
К тому ж красавец, в орденах,
На счет он женщин жил, бедняга…
Покойся в мире, славный прах!
Хранители хартий,
Вы чужды всех партий:
Теперь настал для вас черед
Восстановить мой славный род!
Мой дед был верен старой лямке:
Наделав множество долгов,
В старинном заперся он замке,
Где вечно пил до петухов.
Браня крестьян за дармоедство,
Бутылки бил на их плечах!
Так прожил он свое наследство…
Покойся в мире, славный прах!
Хранители хартий,
Вы чужды всех партий:
Теперь настал для вас черед
Восстановить мой славный род!
Мой прадед — граф весьма богатый,
Пристрастье к безику питал.
Заржавел меч его и латы,
Пока он крыл и козырял.
Но изменило в картах счастье, —
И граф остался на бобах:
Туз пик принес ему несчастье…
Покойся в мире, славный прах!
Хранители хартий,
Вы чужды всех партий:
Теперь настал для вас черед
Восстановить мой славный род!
Прапрадед мой — тот был правитель
Одной провинции плохой.
Не мог он, строгости ревнитель,
Великодушничать с толпой.
Он сам воздвиг себе чертоги
И проводил всю жизнь в пирах:
На них он тратил все налоги…
Покойся в мире, славный прах!
Хранители хартий,
Вы чужды всех партий:
Теперь для вас настал черед
Восстановить мой славный род!
Сводя в итог заслуги наши,
Признайте также, что я сам,
Достойней всех — отца, мамаши
И предков их, известных вам.
Пусть наконец считать привыкнут
Меня маркизы в их рядах!..
Когда ж умру — пусть все воскликнут;
«Покойся в мире, славный прах!»
Хранители хартий,
Вы чужды всех партий:
Теперь настал для вас черед
Восстановить мой славный род!
Новый приказ
Приказ, солдаты, вам…
Победа явно
Становится бесславна.
Приказ, солдаты, вам:
— Кру-гом! И по домам!
— Слышь, дядя, что испанцам нужно?
— Сынок, они уж не хотят,
Чтоб Фердинанд, король недужный,
Их вешал, как слепых котят.
А мы к монахам черным
На выручку спешим
И ядовитым зернам
Взойти у нас дадим…
Приказ, солдаты, вам…
Победа явно
Становится бесславна.
Приказ, солдаты, вам:
— Кру-гом! И по домам!
— Слышь, дядя, как насчет войны-то?
— Сынок, не ладится она.
Наш государь, скажу открыто,
Святоша… Грош ему цена!
Нас Генриха потомки
Пошлют из боя в тыл.
Коль справки нет в котомке:
«У исповеди был».
Приказ, солдаты, вам…
Победа явно
Становится бесславна.
Приказ, солдаты, вам:
— Кру-гом! И по домам!
— Слышь, дядя, что это за птицы,
Зовут траппистами их, что ль?
— Сынок, хотела б поживиться
За счет французов эта голь.
Отомстить собратьям рады,
Готовы красть и лгать…
Им эмигранты-гады
Решили помогать.
Приказ, солдаты, вам…
Победа явно
Становится бесславна.
Приказ, солдаты, вам:
— Кру-гом! И по домам!
— Слышь, дядя! Что же будет с нами?
— Сынок, вновь палки ждут солдат,
А офицерскими чинами
Одних дворян вознаградят.
Усилят дисциплину:
Шпицрутены одним —
А ну, подставьте спину!
Жезл маршала — другим…
Приказ, солдаты, вам…
Победа явно
Становится бесславна.
Приказ, солдаты, вам:
— Кру-гом! И по домам!
— Слышь, дядя! С Францией родною
Что станется, пока мы тут? —
— Сынок, вновь жадною толпою
К нам иноземцы прибегут.
Домой вернувшись вскоре,
В те цепи попадем,
Что мы, себе на горе,
Испании куем.
Приказ, солдаты, вам…
Победа явно
Становится бесславна.
Приказ, солдаты, вам:
— Кру-гом! И по домам!
— Слышь, дядя! Ты умен, ей-богу!
Недаром ты давно капрал.
С тобой мы! Укажи дорогу!
— Вот это, брат, француз сказал!
Отчизна под угрозой,
Под тягостным ярмом…
Чтоб утереть ей слезы,
Мы старый стяг возьмем!
Приказ, солдаты, вам…
Победа явно
Становится бесславна.
Приказ, солдаты, вам:
— Кру-гом! И по домам!
Независимый
Рабы тщеславия и моды,
Не вам кичиться предо мной:
Я независим; дар свободы
Мне бедность принесла с собой.
Одной лишь ею вдохновляться
Давно привыкла песнь моя.
Лизетта только вправе улыбаться,
Когда скажу, что независим я, —
Да, независим я.
Всем вашим рабским чужд наукам,
Брожу я в свете дикарем.
С веселостью и метким луком
Ничьим не буду я рабом:
Довольно стрел, чтоб защищаться,
Кует сатира для меня.
Одна Лизетта вправе улыбаться,
Когда скажу, что независим я, —
Да, независим я.
Для всех смешно, что в Лувре можем
Мы услыхать холопский хор
Пред каждым царственным прохожим
Чрез постоялый этот двор;
А есть глупцы, что лирой тщатся
Добыть подачку для себя.
Одна Лизетта вправе улыбаться,
Когда скажу, что независим я, —
Да, независим я.
Не каждая ли власть есть бремя?
Несносна доля королей:
Держи чужую цепь все время.
Их пленным, право, веселей.
Могу ль я властью увлекаться,
Любовь ответит за меня.
Одна Лизетта вправе улыбаться,
Когда скажу, что независим я, —
Да, независим я.
В ладу с судьбою, данной небом,
Иду, куда мне путь лежит;
Пою, богат насущным хлебом,
В надежде быть и завтра сыт.
День кончен; нечем сокрушаться,
Когда постель манит меня.
Одна Лизетта вправе улыбаться,
Когда скажу, что независим я, —
Да, независим я.
Но Лиза, вижу я, готова,
Во всеоружье красоты,
Надеть мне брачные оковы,
Рассеять гордые мечты.
Нет, нет! Я не могу поддаться,
Мне воля дорога моя;
Будь, Лиза, вечно вправе улыбаться,
Когда скажу, что независим я, —
Да, независим я.
Наш священник
Священник наш живет умно:
Водой не портит он вино
И, славя милость бога,
Твердит племяннице (ей нет
Еще семнадцати): «Мой свет!
Что хлопотать нам много,
Грешно иль нет в селе живут?
Оставим черту этот труд!
Э! поцелуй меня,
Красавица моя!
Судить не будем строго!
Овцам служу я пастухом
И не хочу, чтоб им мой дом
Был страшен, как берлога.
Твержу я стаду своему:
«Кто мирно здесь живет, тому
В рай не нужна дорога».
На проповедь зову приход
Тогда лишь я, как дождь идет,
Э! поцелуй меня,
Красавица моя!
Судить не будем строго!
Запрета в праздник я не дам
Повеселиться беднякам:
Им радостей немного.
У кабачка их смех и гам
Порою слушаю я сам
С церковного порога.
А надо — побегу сказать,
Что меньше можно бы кричать,
Э! поцелуй меня,
Красавица моя!
Судить не будем строго!
Мне дела нет, что у иной
Плутовки фартучек цветной
Раздуется немного…
Полгодом свадьба запоздай,
До свадьбы бог младенца дай —
Не велика тревога:
Венчаю я крещу я всех.
Не поднимать же шум и смех!
Э! поцелуй меня,
Красавица моя!
Судить не будем строго!
Наш мэр философом глядит
И про обедню говорит,
Что толку в ней немного,
Зато еще без ничего
Ни разу нищий от его
Не отходил порога.
Над ним господня благодать.
Кто сеет, будет пожинать.
Э! поцелуй меня,
Красавица моя!
Судить не будем строго!
На каждый пир меня зовут,
Вином снабжают и несут
Цветов на праздник много.
Толкуй епископ, злой старик,
Что я чуть-чуть не еретик…
Чтобы на лоне бога
Я в рай попал и увидал
Там всех, кого благословлял.
Целуй, целуй меня,
Красавица моя!
Судить не будем строго!»
Надгробное слово Тюрлюпену
Умер он? Ужель потеха
Умирает? Полно врать!
Он-то умер, кто от смеха
Заставлял нас помирать?
Не увидим больше, значит,
Ах!
Мы ни Жилля, ни Скапена?
Каждый плачет, каждый плачет,
Провожая Тюрлюпена.
Хоть ума у нас палата —
Мы не смыслим ни черта:
Не узнали в нем Сократа
Мы под маскою шута.
Мир о нем еще услышит,
Ах!
Клио или Мельпомена
Нам опишет, нам опишет
Жизнь паяца Тюрлюпена!
Хоть обязан он рожденьем
Аббатисе некой был —
Знатным сим происхожденьем
Вовсе он не дорожил:
— Ведь один у всех был предок,
Ах!
Наплевать мне на Тюрпена. —
Как он редок, как он редок,
Ум паяца Тюрлюпена!
Он Бастилью брал, был ранен,
Был солдатом, а потом
Очутился в балагане,
Стал паяцем и шутом.
Выручая очень мало,
Ах!
Был он весел неизменно…
Поражала, поражала
Бодрость духа Тюрлюпена.
Всем, кто беден, — брат названый,
Он всех чванных осуждал
И, свой плащ латая рваный,
Философски рассуждал:
— Что за прок в наряде новом?
Ах!
Разве счастью он замена? —
Каждым словом, каждым словом
Дорожили Тюрлюпена.
— Королевскую персону
Хочешь видеть? — А к чему?
Разве снимет он корону,
Если я колпак сниму?
Нет, лишь хлебопеку слава,
Ах!
Вот кто друг для Диогена! —
Крикнем «браво», крикнем «браво»
Мы ответу Тюрлюпена.
— Победителей народу
Восхваляй! Лови экю!
— Чтоб бесчестил я свободу?
Побежденных я пою!
— Так в тюрьму иди, да живо! —
Ах!
— Я готов, о тень Криспена! —
Как красиво, как красиво
Прямодушье Тюрлюпена!
— Ну, а черные сутаны?
— Мы соперники давно.
Церкви или балаганы —
Это, право, все равно.
Что Юпитер, что Спаситель —
Ах!
Два бездушных манекена. —
Не хотите ль, не хотите ль
Знать о боге Тюрлюпена?
У покойного, конечно,
Недостаток все же был:
Слишком влюбчив, он беспечно,
Как и мать его, любил…
Право, яблочко от Евы,
Ах!
Он бы принял непременно…
Стройте, девы, стройте, девы,
Мавзолей для Тюрлюпена!
Наваррский принц, или Матюрен Брюно
Тебе — французскую корону?
Ты спятил, бедный Матюрен!
Не прикасайся лучше к трону,
Гнезду насилий и измен.
Там лесть чадит свои угары
Безделью в кресле золотом.
Займись-ка лучше, принц Наварры,
Своим сапожным ремеслом!
У жизни есть свои законы
Несчастье учит мудреца.
Ты б отказался от короны,
Когда б подумал до конца.
Легко ль считать судьбы удары?
Сначала трон — а что потом?
Займись-ка лучше, принц Наварры,
Своим сапожным ремеслом!
Льстецы смеются над тобою…
И ты захочешь, может быть,
Народ считая сиротою,
Себя отцом провозгласить.
Чем угождать (обычай старый!)
Льстецу то лентой, то крестом,
Займись-ка лучше, принц Наварры,
Своим сапожным ремеслом!
Ты к лаврам тянешься по праву,
Но где бы ты ни побеждал,
Из рук твоих всю эту славу
Ближайший вырвет генерал.
Английский полководец ярый
Кичиться будет над орлом.
Займись-ка лучше, принц Наварры,
Своим сапожным ремеслом!
Какие лютые бандиты
Закону слугами подчас!
Бедняг, что в Ниме перебиты,
Не воскресит ведь твой указ.
Король напрасно в басне старой
Стучался к гугенотам в дом.
Займись-ка лучше, принц Наварры,
Своим сапожным ремеслом!
Ты выпьешь чашу испытаний
Сам, до последнего глотка.
Твой трон, обещанный заране,
Займут союзные войска,
И будут гнать их эмиссары
Все выше цены с каждым днем.
Займись-ка лучше, принц Наварры,
Своим сапожным ремеслом!
Ведь под тяжелою их лапой
Ты должен будешь — рад не рад —
С церковной сворою и папой
Писать позорный конкордат,
И, золотя его тиары,
Ты сам ограбишь отчий дом.
Займись-ка лучше, принц Наварры,
Своим сапожным ремеслом!
Друзья далеко. Враг открыто
Нас оставляет без сапог,
И для чужого аппетита
Кладем мы курицу в пирог.
Из башмаков — нет целой пары,
Одним обходимся плащом…
Пора заняться, принц Наварры,
Простым сапожным ремеслом!
Моя веселость
Моя веселость улетела!
О, кто беглянку возвратит
Моей душе осиротелой —
Господь того благословит!
Старик, неверною забытый,
Сижу в пустынном уголке
Один — и дверь моя открыта
Бродящей по свету тоске…
Зовите беглую домой,
Зовите песни петь со мной!
Она бы, резвая, ходила
За стариком, и в смертный чае
Она глаза бы мне закрыла:
Я просветлел бы — и угас!
Ее приметы всем известны;
За взгляд ее, когда б я мог,
Я б отдал славы луч небесный…
Ко мне ее, в мой уголок!
Зовите беглую домой,
Зовите песни петь со мной!
Ее припевы были новы,
Смиряли горе и вражду;
Их узник пел, забыв оковы,
Их пел бедняк, забыв нужду.
Она, моря переплывая,
Всегда свободна и смела,
Далеко от родного края
Надежду ссыльному несла.
Зовите беглую домой,
Зовите песни петь со мной!
«Зачем хотите мрак сомнений
Внушать доверчивым сердцам?
Служить добру обязан гений, —
Она советует певцам. —
Он как маяк, средь бурь манящий
Ветрила зорких кораблей;
Я — червячок, в ночи блестящий,
Но эта ночь при мне светлей».
Зовите беглую домой,
Зовите песни петь со мной!
Она богатства презирала
И, оживляя круг друзей,
Порой лукаво рассуждала,
Порой смеялась без затей.
Мы ей беспечно предавались,
До слез смеялись всем кружком.
Умчался смех — в глазах остались
Одни лишь слезы о былом…
Зовите беглую домой,
Зовите песни петь со мной!
Она восторг и страсти пламя
В сердцах вселяла молодых;
Безумцы были между нами,
Но не было меж нами злых.
Педанты к резвой были строги.
Бывало, взгляд ее один —
И мысль сверкнет без важной тоги,
И мудрость взглянет без морщин…
Зовите беглую домой,
Зовите песни петь со мной!
«Но мы, мы, славу изгоняя,
Богов из золота творим!»
Тебя, веселость, призывая,
Я не хочу поверить злым.
Без твоего живого взгляда
Немеет голос… ум бежит…
И догоревшая лампада
В могильном сумраке дрожит…
Зовите беглую домой,
Зовите песни петь со мной!
Мой садик
Я часто бога беспокою;
Но он так благ, что мне в ответ
Шлет вечно что-нибудь такое,
Чем я утешен и согрет.
Раз я сказал: «Летят мгновенья;
Мне шестьдесят; в моей груди
Уж гаснут искры вдохновенья…
Чем скрасить время впереди?
Вино зажечь могло бы радость,
Вернуть веселье с ним легко, —
Но одному и пир не в сладость,
А все друзья так далеко!..
Любви не ждет меня улыбка,
И сердцу не к чему вздыхать,
Хоть жаждет, бедное, как рыбка,
И подо льдом еще играть.
Твердили мне: «Чтоб ждать без страха
Суда людей твоим стихам,
Трудись; для собственного праха
Готовь бессмертья фимиам».
Но и хвала теперь мне — бремя,
В мои лета уж не поют!
И хоть часы заводит время, —
Они идут, но уж не бьют.
Да, отдых здесь, с тобой, природа, —
Вот мой удел. Но пусть творец
Мне не откажет в капле меда,
Который любит и мудрец!..
О боже, дай мне к счастью средство!
Словам бесхитростным внемли:
Я, как старик, впадаю в детство, —
Игрушку, боже, мне пошли!»
Сказал — и вижу: распустились
Вокруг меня рои цветов;
Зари алмазы заискрились
В оправе пестрых лепестков.
Беру я грабли, чищу, сею —
И за цветком растет цветок.
По воле бога я успею
В рай превратить мой уголок.
Деревья! тень свою мне дайте!
Цветы! мне запах дайте свой!
Вы ж, птички, бога прославляйте
В саду, укрытые листвой!
Мой карнавал
Друзья, опять неделя смеха длится —
Я с вами столько лет ее встречал!
Грохочет шутовская колесница,
Глупцов и мудрых Мом везет на бал.
Ко мне в тюрьму, где мгла царит без срока,
Пришли Амуры — вижу их в тени,
Смычки Веселья слышу издалека.
Друзья мои, продлите счастья дни!
Любви посланцы всюду проникают,
Танцоров радостный несется круг.
Касаясь талий девичьих, взлетают
И падают счастливых сотни рук.
Меня забудьте — нет в печали прока —
И прикажите радости — «звени!»
Смычки Веселья слышу издалека.
Друзья мои, продлите счастья дни!
Не раз я, рядом с той, что всех прелестней,
Веселый пир наш брался возглавлять.
В моем бокале закипали песни,
Я пил, вы наливали мне опять.
Взлетали искры радости высоко,
Из сердца моего рвались они.
Смычки Веселья слышу издалека.
Друзья мои, продлите счастья дни!
Дней не теряйте радостных напрасно
И празднуйте — завет небес таков.
Когда любимая нежна, прекрасна,
Невыносимо горек груз оков.
А ныне я старею одиноко,
Порой гашу светильников огни.
Смычки Веселья слышу издалека.
Друзья мои, продлите счастья дни!
Когда ж пройдет неделя опьяненья,
То соберитесь все в тюрьму мою
И принесите радости мгновенье, —
И вновь любовь я вашу воспою
И вашу радость разделю глубоко,
Как между нас ведется искони.
Смычки Веселья слышу издалека.
Друзья мои, продлите счастья дни!
Может быть, последняя моя песня
Я не могу быть равнодушен
Ко славе родины моей.
Теперь покой ее нарушен,
Враги хозяйничают в ней.
Я их кляну; но предаваться
Унынью не поможет нам.
Еще мы можем петь, смеяться…
Хоть этим взять, назло врагам!
Пускай иной храбрец трепещет, —
Я не дрожу, хотя и трус.
Вино пред нами в чашах блещет;
Я богу гроздий отдаюсь.
Друзья! наш пир одушевляя,
Он силу робким даст сердцам.
Давайте пить, не унывая!
Хоть этим взять, назло врагам!
Заимодавцы! Беспокоить
Меня старались вы всегда;
Уж я хотел дела устроить, —
Случилась новая беда.
Вы за казну свою дрожите;
Вполне сочувствую я вам.
Скорей мне в долг еще ссудите!
Хоть этим взять, назло врагам!
Небезопасна и Лизетта;
Беды бы не случилось с ней.
Но чуть ли ветреница эта
Не встретит с радостью гостей.
В ней, верно, страха не найдется,
Хоть грубость их известна нам.
Но эта ночь мне остается…
Хоть этим взять, назло врагам!
Коль неизбежна гибель злая,
Друзья, сомкнемтесь — клятву дать,
Что для врагов родного края
Не будет наша песнь звучать!
Последней песнью лебединой
Пусть будет эта песня нам.
Друзья! составим хор единый!
Хоть этим взять, назло врагам!
Мое погребение
Сегодня в солнечной пыли
Ко мне, овеянному снами,
Амуры резвые сошли.
Они за смерть мой сон сочли
И занялись похоронами.
Под одеялом недвижим,
Я проклял тех, с кем век якшался.
Кому же верить как не им?
О, горе мне!
О, горе мне!
Вот я скончался!
И сразу все пошло вверх дном,
Уж тризну надо мною правят
Моим же собственным вином.
Тот сел на катафалк верхом,
Тот надо мной псалмы гнусавит.
Вот музыканты подошли,
И флейты жалобно гундосят.
Вот поднимают… понесли…
О, горе мне!
О, горе мне!
Меня выносят.
Они несут мой бедный прах,
Смеясь и весело и пылко…
Подушка в блестках, как в слезах,
На ней, как и в моих стихах,
Цветы, и лира, и бутылка!..
Прохожий скажет: «Ей-же-ей —
Ведь все равно уходят силы,
Но этак все же веселей!»
О, горе мне!
О, горе мне!
Я у могилы!
Молитв не слышно, но певец
Мои куплеты распевает,
И тут же тщательный резец
На белом мраморе венец,
Меня достойный, выбивает!
Призванье свыше мне дано,
И эту славу узаконят —
Досадно только лишь одно:
О, горе мне!
О, горе мне!
Меня хоронят!
Но пред концом произошла,
Вообразите, — перепалка:
Ко мне Лизетта подошла
И враз меня оторвала
От моего же катафалка!
О вы, ханжи и цензора,
Кого при жизни я тревожил,
Опять нам встретиться пора!
О, горе мне!
О, горе мне!
Я снова ожил!
Куда как скучны старики
Я праздную свое рожденье:
Мне семьдесят сегодня лет.
Тот возраст будит уваженье,
Но вряд ли кем-нибудь воспет…
Старик семидесятилетний —
Солидный титул!.. Но, дружки,
«Куда как скучны старики! —
Твердит мне опыт многолетний. —
Куда как скучны старики!
Одно безделье им с руки».
Для женщин — всюду исключенье:
Им старость портит цвет лица,
Но вечно юное влеченье
Хранят до гроба их сердца.
Старушки толк в мужчинах знают —
Им милы только смельчаки.
«Куда как скучны старики! —
Они тихонько повторяют. —
Куда как скучны старики!
Одно безделье им с руки».
От старика не жди поблажки:
«На что — прогресс? Спешить на что?
Не опрокиньте мне ромашки!
Не перепутайте лото!»
Ворчит он, голову понуря,
На то, что смелы новички.
Куда как скучны старики!
Для них в улыбке неба — буря…
Куда как скучны старики!
Одно безделье им с руки.
Больной политике рвать зубы
Они большие мастера;
Но все их средства слишком грубы:
Их устранить давно пора!
Рецепты старцев устарели,
Как их декокт и парики.
Куда как скучны старики!
Состарить Францию хотели!..
Куда как скучны старики!
Одно безделье им с руки.
Переживя свою же славу,
Останься жив Наполеон —
Над ним трунили бы по праву:
Он был бы жалок и смешон.
И гений — творчества лишался
Под гнетом старческой тоски!
Куда как скучны старики!
Корнель под старость исписался…
Куда как скучны старики!
Одно безделье им с руки.
Жить до ста лет — избави боже! —
Не пожелаешь и врагу.
Мне только семьдесят — и что же? —
Совсем уж петь я не могу!
Корплю над рифмами плохими,
Боюсь не дописать строки…
Куда как скучны старики!
Друзья! Посмейтесь же над ними:
«Куда как скучны старики!
Одно безделье им с руки».
Красный человечек
Я во дворце, как вы слыхали,
Метельщицей была
И под часами в этой зале
Лет сорок провела.
Иную ночь не спишь
И, притаясь, глядишь,
Как ходит красный человечек:
Глаза горят светлее свечек.
Молитесь, чтоб творец
Для Карла спас венец!
Представьте в ярко-красном франта,
Он кривонос и хром,
Змея вкруг шеи вместо банта,
Берет с большим пером.
Горбатая спина,
Нога раздвоена.
Охрипший голосок бедняги
Дворцу пророчит передряги.
Молитесь, чтоб творец
Для Карла спас венец!
Чуть девяносто первый минул,
Он стал нас посещать —
И добрый наш король покинул
Священников и знать.
Для смеху мой чудак
Надел сабо, колпак;
Чуть задремлю я левым глазом,
Он Марсельезу грянет разом.
Молитесь, чтоб творец
Для Карла спас венец!
И раз мету я, как бывало,
Но вдруг мой кавалер
Как свистнет из трубы: «Пропал он,
Наш добрый Робеспьер!»
Парик напудрил бес,
Как поп с речами лез,
И гимны пел Верховной Воле,
Смеясь, что вышел в новой роли.
Молитесь, чтоб творец
Для Карла спас венец!
Он сгинул после дней террора,
Но вновь явился вдруг,
И добрый император скоро
Погиб от вражьих рук.
На шляпу наколов
Плюмажи всех врагов,
Мой франтик вторил тем, кто пели
Хвалу Анри и Габриели.
Молитесь, чтоб творец
Для Карла спас венец!
Теперь, ребята, дайте слово
Не выдавать вовек:
Уж третью ночь приходит снова
Мой красный человек.
Хохочет и свистит,
Духовный стих твердит,
С поклоном оземь бьет копытом,
А с виду стал иезуитом.
Молитесь, чтоб творец
Для Карла спас венец!