Архив стихотворений Николая Тихонова

Там генцианы синие в лугах,
Поток румяный в снежных берегах.
Там в неповторной прелести долин
Встал ледяной иль черный исполин.

Там есть поляна легкая одна,
Где утром рано вся страна видна.
Родник там бьет; кто пил из родника,
Тот вновь придет под эти облака
В лесов раскат, в скалистые края,
В твой синий сад, Сванетия моя.

Не о тебе я нынче говорю —
Я милую встречаю, как зарю.
В глазах ее — спокойные огни,
Синее синих генциан они.
Я пью озноб горящий родника,
И светится во тьме ее рука.

Какой страной ее я назову,
Такой родной во сне и наяву;
Сквозь ночи шелк, сквозь грозных будней гладь
Куда б ни шел, я к ней иду опять.
Там генцианы синие в лугах.

Хлынул дождь, когда девушки, встав в хоровод,
В старом Сульдуси, в Сульдуси пели,
И казалось, что дождь все их ленты зальет,
Пояса из цветной канители.

Пели девушки те на вечерней заре,
Под грозой, хоровод не сужая,
Но мне слышалось в том дождевом серебре
Твое имя — не песня чужая.

Пели девушки, ленты качая свои,
Дождь ходил полосами косыми,
Мне ж звучало над песней неслышное им
Твое имя — далекое имя.

Люди слушали — песни струилось зерно,
Я стоял между ними, чужими,—
И над песней, как радуга, жило оно —
Твое имя, веселое имя.

Хотел я ветер ранить колуном,
Но промахнулся и разбил полено,
Оно лежало, теплое, у ног,
Как спящий, наигравшийся ребенок.
Молчали стены, трубы не дымили,
У ног лежало дерево и стыло.

И я увидел, как оно росло,
Зеленое, кудрявое, что мальчик,
И слаще молока дожди поили
Его бесчисленные губы. Пальцы
Играли с ветром, с птицами. Земля
Пушистее ковра под ним лежала.

Не я его убил, не я пришел
Над ним ругаться, ослепить и бросить
Кусками белыми в холодный ящик.
Сегодня я огнем его омою,
Чтоб руки греть над трупом и смеяться
С высокой девушкой, что — больно думать —
Зеленой тоже свежестью полна.

Прекрасный город — хлипкие каналы,
Искусственные рощи,
В нем топчется сырых людей не мало —
И разных сказок тощих.

Здесь выловить героя
Хочу — хоть не глубокого,
Хотя бы непонятного покроя,
Хотя б героя сбоку.

Но старая шпора лежит на столе,
Моя отзвеневшая шпора,
Сверкая в бумажном моем барахле,
Она подымается спорить.

— Какого чорта итти искать?
Вспомни живых и мертвых,
Кого унесла боевая тоска,
С кем ночи и дни провел ты —

Выбери лучших и приукрась,
А если о людях тревоги
Не хочешь писать — пропала страсть —
Пиши о четвероногих,

Что в кровяной окрошке
Спасали тебя, как братья —
О легкой кобыле Крошке,
О жеребце Мюрате.

Для освеженья словаря
Они пригодятся ловко. —
— Ты вздор говоришь — ты лукавишь зря,
Моя стальная плутовка!

То прошлого звоны — а нужен мне
Герой неподдельно новый —
Лежи, дорогая, в коробке на дне,
Поверь мне на честное слово.

…В город иду, где весенний вкус,
Бодрятся люди и кони,
Людей пропускал я как горсти песку
И встряхивал на ладонях.

Толпа безгеройна. Умелый глаз
Едва подхватить сможет
Что неслучайно — что напоказ —
Уже далеко прохожие.

В гостях угощают суетясь,
Вещей такое засилье,
Что спичке испорченной негде упасть,
Словесного мусора мили.

— Ну, что ж, говорю я — садись, пей
Вина Армении, Русскую
Горькую — здесь тебе
Героя нет на закуску.

…Снова уводят шаги меня,
Шаги тяжелее верблюда,
Тащу сквозь биенье весеннего дня
Журналов российскую груду.

Скамейка садовая — зеленый сон,
Отдых, понятный сразу
Пешеходам усталым всех племен
Всех времен и окрасок.

Деревья шумели наперебой,
Тасуя страницы; мешая
Деревьям шуметь, я спорил с собой —
Журналов листва шуршала.

Узнал я, когда уже день поник,
Стал тучами вечер обложен,
На свете есть много любых чернил,
Без счета цветных обложек.

Росли бумажные люди горой,
Ломились в меня как в двери,
Каждый из них вопил: я герой,
Как я им мог поверить.

Солнце закатывалось, свисая
Багряной, далекой грушей —
Туча под ним, как труша кривая
Чернела хребтом потухшим.

Ее свалив, ее прободав —
Как вихрь, забор опрокинув —
Ворвалась другая, летя впопыхах. —
Похожа лицом на лавину.

Светились плечи ее, голова,
Все прибавлялось в весе,
Как будто молотобоец вставал,
Грозя кулаком поднебесью.

Героя была у него рука,
Когда у небес у опушки,
Когда он свинцовую, как быка
Тучу разбил, как пушку.

Руку о фартук вытер свою —
Скрываясь как берег в море —
Здесь много геройства в воздушном бою, —
Но больше еще аллегории.

Я ухожу, я кочую, как жук,
Севший на лист подорожника,
Но по дороге я захожу —
Я захожу к сапожнику.

Там, где по кожам летает нож,
Дратва скрипит слегка,
Сердце мое говорит: потревожь
Этого чудака!

Пока он ворочает мой каблук —
Вопросов ловушку строю —
Сапожник смеется: товарищ-друг,
Сам я ходил в героях.
Только глаза, как шило сберег,
Весь, как ни есть в заплатах,
Сколько дорог — не вспомнишь дорог,
Прошитых ногами, что дратвой.
Я, брат, геройством по горло богат, —
Он встал — живое сказанье,
Он встал — перемазанный ваксой Марат,
И гордо рубцы показал мне!

По простору, по рассейскому раззору,
Озорству —
Спотыкаясь через гору,
Клочья кожи взмыв в бору,
Перекатом по оврагу
Тащат клячи колымагу.

Византийская икона,
Позолочена попона,
Грыз огонь — не догрыз.
Бармы ли — лоскутья Мономаха,
Ката ли проклятая рубаха
Свисла вниз.

Развалюга-колымага по грязи
Хлюпает — эй, клячи, вывози!..

Стала!
Сдохла на пристяжке, не дошла,
У бесхлебного села,
У киргизского привала.
Хан ли темный, царский ли сарбаз
Ласкою ременной вдоль горба
Раз — не в раз
В лоб и в глаз,
В дохлый пар —
Тащи, две!

Над Яузою Никола слюдяной.
Не в Успенском ли посту
С недожеванной травой
В беззубом рту
Под боярскою стеной
Хлопнула вторая — головой
Лежи!
Мясо — татарве, а кожу — Бог
Не велел ли немцу на сапог.

Кляч ли не было на Руси —
Ты третья — хмара
Глаз — алтын распухший — не коси, —
Даром!
На оглоблях ситец да парча,
Кружевница!
Чорт с болотом крысу повенчал —
Нету пальцев на руке — чем молиться?
Не дотащишь.

Что торопишь ход?
В Смольный, под пулемет?
С моста через перила?
Сбили в сбитень силу,
С’ели византийскую парчу
С патокой мыши.
Черный приживала твой, бродяга —
Ворон душу заживо клюет —
Петропавловских ворот
Не увидишь, — слышишь, —
Дьявол-колымага!

I.

Зажми слова и шпоры дай им,
Когда, перегибая нрав,
Ты их найдешь, упорств хозяин,
В чужом упорстве прочитав,
В несытой и коричневой
Лавине на горах,
В гремучем пограничнике,
Как молодой Аракс,
Где в звездном косоглазьи,
Давяся тишиной,
Предплечья старой Азии
Качались надо мной.

Но как мне в памяти сберечь
За речью двуязычной
Ночь, громадную как печь,
Зов и запах пограничный:
Он ноздри щекотал коням,
Дразнил разбегом и разбоем,
Грозой белесой оттеня
Степей стодолье голубое.

II.

Дороги тут и водятся,
Насмешливей ресниц,
У тех дорог не сходятся ль
Хранители границ?

Они ступают бережно,
Чтобы сберечь подошвы
Легко идя по бережку,
Как шорох самый дошлый.

Где пахнет гостем крепким
Иль контрабандным шагом,
Идут по следу цепью,
Скалой и камышами.

Ночь зыбится и стелется,
Для всех живых одна —
О шашку храбрость греется,
Как о волну — волна.

Такою ночью сердце вплавь, —
Но с юга — нам закрытого —
Идут, — и против всех застав
Храбрятся вдруг копыта.

Но лишь подымет берег вой, —
Сквозь сломанный ардуч
Махает барс, как шелковый,
Лосняся на ходу.

И вслед его, как серый ком
Под ветровой удар,
Несется круглым кубарем
Пройдоха — джанавар.

Попробуй тропы узкие
Законом завязать —
Далеко видят курдские
Точеные глаза.

И что им часовые?
Как смена чувяков, —
Но красные значки их
Одни страшат кочевников;

Значки стоят то хмуро
То пьяно, то нарядно —
На вышках Зангезура,
На стенах Ордубада.

И отступив, номады,
Скача в жару и впроголодь,
Гадают в водопадах, —
На мясе и на золоте.

Но в пене, в жилах скрученных
И в золоченом поясе —
Блеск красный, как ни мучайся,
Он всюду, — как ни ройся!

III.

Как вымысел ущельем рта
Восходит в песен пламя,
Так Арарата высота
Всходила запросто над нами;

Равняясь честно на восход,
С ума свергавшей головой,
Сиял как колокол и лед —
Земли бессменный часовой.

Прости, старик, — мы пили чай,
Костром утра согревши плечи,
Садов зеленая свеча.
Лукавый тополь, нас уча,
Шумел на смешанном наречьи.

Ступали буйволы, — с запинкой
Кувшин наполнился рекой,
Страна камней, как семьянинка,
Оделась в утренний покой.

Кусты здоровались обычно —
Меж них гуляет пограничник.

IV.

Стан распоясан, ворот расстегнут, —
Синий глаз отточен, —
Где же ты, Азия? Азия согнута,
Азия загнана в бочку.

Твои ль глаза узорные
Стоптали кайму свою,
Здесь красные встали дозорными
Народов на краю.

Обгрызли мыши Тегеран,
А где ж была ты, старая?
Моссул ободран, как джайран,
Ступай — ты нам не пара.

За что ходили ноги,
Свистело в головах,
За что патрон в берлогах
До барса доставал?

Багдад — питомец праздный,
Багдад не любит жара
Аракского костра, —

Пляши же, тари старая,
Так смейся, тари красная,
Узун-дара! Узун-дара!

Нежней луча ходящего
По заячьим ушам,
Тундырь6 печет прозрачные
Листовки лаваша.

Дыня жирная садам
О желтизне кричит сама,
Ты — Азия — дышала нам,
Как сладкая дутма.

Перебирая сквозь очки
Качанье четок и цепей,
Ты клюнешь песен — выпечки
Московских тундырей.

Аракс не верит никому, —
Постой, смиришь обычай,
Так лайся же по-своему,
Пока ты пограничен!

V.

Уже звезда, не прогадав,
Вошла в вечернее похмелье,
Работам, пляскам и стадам
Отныне шествовать к постели.

Тропинка неба с красной кожей
Уже краснеет уже,
Деревья тянутся похожие
На черный горб верблюжий.

Одно — двугорбое, во тьму
Входило стройно, без обиды,
Если бы руку пожать ему,
Расцеловать, завидуя, —
Простую тутовую душу,
Рабочих плеч его чертеж —
Сказать: барев, енгер, — послушай,
Ты понимаешь, ты не пропадешь!

VI.

Поставь напрямик глаза,
Заострись, как у рыси мех,
Под чалмою шипит гюрза,
Под чадрою — измены смех.

Легкий клинка визг,
Крашеный звон купцов,
Крылатая мышь задела карниз, —
Так Азия дышит в лицо.

Неслышно, как в ночь игла, —
Для иных — чернее чумы,
Для иных — светлее стекла, —
Так в Азию входим мы.

Меняя, как тень, наряды,
Шатая племен кольцо —
Так дышит сном Шахразады
Советская ночь в лицо.

Курдский прицел отличен —
Стоит слова литого,
Падает пограничник, —
Выстрел родит другого!

Что в этом толку, курд?
Слышишь, в Багдаде золото
Так же поет, как тут, —
Только на ваши головы.

Что же, стреляй! Но дашь
Промах, иль вновь не зря, —
Будешь ты есть лаваш
Нашего тундыря!

У меня была шашка, красавица станом,
В за-латышской земле крещена,
Где гремели костры над балтийским бурьяном, —
Я забыл, как звалась она.

Наговорное слово, быль — небылицы
Из кряжистого высек куска,
Как почтовую легкую птицу
Я пустил его по рукам.

Дом бросил для мги бездорожной
Осталась дома сестра,
Вернулся совою острожной,
Попросил воды из ведра.

Хрипел от злобы и крови,
В волосах замотался репей,
По согнутым пальцам, по дрогнувшей брови
Узнала, сказала: пей.

А дом дышал, как пес на чужого,
Я жил — не хранил, как живут пустыри,
Я шашку сломал — наговорное слово
Чужим и ненужным рукам раздарил.

Но понял: уйду ли влево или прямо
Искать худого добра,
Но дом не согнется, не рухнет в яму,
Пока у огня сестра!

Стрельба за нами будто рубят
Лес в красных шарфах мужики,
Уйдем, уйдем иль нас погубят
Трясины, насыпи, пески.

И солнце в бегстве, точно пики
Лучи ломаются о лес,
И отступленья шум великий
Восходит прямо до небес.

И в алом вставшем выше леса
Обмане тучи заревой
Лиловый всадник встал и свесил
Копье с трофейной головой.

Он дразнит этим сном зеленым,
Он черным усом мне грозит,
И жмется лошадь по уклону,
И настороженно храпит.

И все мне кажется, что сплю я
Мне снится битвы темный зов,
Как вечер пышного июля
Томит волной предгрозовой.

Сто лет назад еще встречались
В твоих раздольях старики
Что в океанах наскитались,
Хлебнув и штормов, и тоски,
На гулких парусах летели
В края тропической земли,
Свою Америку имели
И русской гордо нарекли.

Но край сибирский — дом родимый —
И на Аляске в сердце жил.
Тоской по родине гонимый,
Из странствий путник приходил

И видеть, сколько надо силы
Здесь приложить, чтобы Сибирь
Все тайны недр своих открыла,
Позолотив хлебами ширь…

Базара пустынные камни,
Дома, где отчаянье спит,
На окнах дубовые ставни
Глядят в безысходность ракит.
Все вымерло в улицах малых,
Как будто их мрак откупил,
Как будто чума пировала
И пеплом засыпала пир.
Товарищ ругался беззлобно,
Свистал я, чтоб ночь превозмочь,
Но были мы вкованы оба
В совсем неподвижную ночь.
И вдруг эскадронов в разбеге
Донесся чеканеный гул,
И мертвый солдат на телеге
Тяжелой рукой шевельнул.