Архив стихотворений Николая Агнивцева

С князем Павлом сладу нету!
Comprenez vous, дело в том,
Что к статс-даме он в карету
Под сиденье влез тайком!
Не качайте головами!
Ведь беды особой нет,
Если было той статс-даме
Только… только 20 лет!..

Это было в придворной карете
С князем Павлом в былые года.
Это было при Елизавете
И не будет уж вновь – никогда!

И, прикрывши ножки тальмой,
Затряслась статс-дама: – «Ой,
«Сколь вы прытки, государь мой,
И – сколь дерзостны со мной!»
Князь ей что-то тут невнятно
Прошептал… И – стихло там!..
Ведь любовь весьма приятна –
Даже… даже для статс-дам!

Это было в придворной карете
С князем Павлом в былые года.
Это было при Елизавете
И не будет уж вновь – никогда!

И, взглянув на вещи прямо,
Поборов конфуз и страх,
Очень долго та статс-дама
Пребывала в облаках!..
И у дома, спрыгнув наземь
С той заоблачной стези,
Нежно так простилась с князем
И промолвила: – «Мерси.»

Это было в придворной карете –
С князем Павлом в былые года.
Это было при Елизавете
И не будет уж вновь – никогда!

1

Собою невелички,
Знай, маялись в пыли.
Кирпичики, кирпичики,
Кирпичики мои…

И господа из города
В перчаточках своих
Презрительно и гордо
Ворочались от них!..

«И долго от обидчиков
Кряхтели, как могли:
– Кирпичики, кирпичики,
Кирпичики мои…

2

Но вот сердит стал с виду
Простой народ! И, глядь:
Обидчикам обиды
Вдруг стал припоминать!

Озлившись, в день осенний
Взъерошились штыки,
И на дворцы с гуденьем
Пошли грузовики!

И в головы обидчиков
Летали, как могли:
– Кирпичики, кирпичики,
Кирпичики мои!
3

А после всех событий
Народ к ним шасть опять:
«Кирпичики, идите
Домишки нам латать!»

И, с края и до края,
На всяческий манер
Кирпичики латают,
Кряхтя, С.С.С.Р.

Собою невелички,
Да – умницы они:
Кирпичики, кирпичики,
Кирпичики мои!..

1

Кепка! Простецкая кепка!
На миллионы голов
Влезла ты с маху! И крепко
Села цилиндрам назло!

Видел весь мир, изумленно
Ахнувши из-за угла,
Как трехсотлетней короне
Кепка по шапке дала!

2

И, набекрень съехав малость
От передряг,– во весь мах
Долго и крепко ты дралась
На разъяренных фронтах!

И, без патрон и без хлеба
Лбом защищая Москву,
Нет такой станции, где бы
Ты не валялась в тифу!

3

От Чухломы до Урала
В морду былому житью
Это не ты ли орала
Новую Правду свою?!

И на фронтах, и на Пресне,
Мчась по столетьям в карьер,
В небо горланила песни,
Славя свой С.С.С.Р.

4

Ну-ка, вот! В той перебранке
Той небывалой порой:
От револьвера до танка
Кто не сшибался с тобой?

Но, поднатужась до пота,
Все же, к двадцатым годам,
Даже антантным дредноутам
Кепка дала по шеям!

5

Бешены были те годы!
И на всех митингах ты
С дьяволом, с богом, с природой
Спорила до хрипоты!

И, за голодных индусов
Кроя Керзона весьма,
В это же время со вкусом
Воблу жевала сама!

6

Кончились годы нахрапа!
Ты – на весь мир! И, глядишь,
Перед тобой сняли шляпы
Лондон, Берлин и Париж!

Кепка! Простецкая Кепка!
Средь мировой бедноты
Медленно, тяжко, но крепко
Ставишь свои ты посты!..

7

Кепка! Простецкая Кепка!

Ау, века? Ах, где ты, где ты,
Веселый век Елизаветы,
Одетый в золото и шелк?..
Когда в ночи, шагая левой,
Шел на свиданье, как Ромео,
К императрице целый полк!

Когда на царском фестивале
Сержанты томно танцевали
С императрицей менуэт…

Любила очень веселиться
Веселая императрица
Елисавет!

Ay, века? Ах, где ты, где ты,
Веселый век Елизаветы,
Когда на площади Сенной
Палач в подаренной рубахе
К ногам царицы с черной плахи
Швырнул язык Лопухиной!

И крикнул с пьяною усмешкой:
«Эй, ты, честной народ, не мешкай!
Кому язык? Берешь, аль нет?!»

Любила очень веселиться
Веселая императрица
Елисавет!

Я, как муха в сетях паутины,
Бьюсь с жужжанием в гостиных. Довольно.
Ваши женщины, песни и вина,
Понимаете, безалкогольны.

И дошло до того, что, ей-богу,
На Таити из первой кофейни
Я уйду, прихватив на дорогу
Папирос и два томика Гейне.

Там под первою пальмой, без риска
Получить менингит иль простуду,
Буду пить натуральные виски
И маис там возделывать буду.

И хотя это (вы извините)
С точки зрения вашей нелепо,
Буду ночью лежать на Таити,
Глядя в синее звездное небо.

А когда, кроме звездной той выси,
И Эрот мне окажется нужен,
Заработав кой-что на маисе,
Накуплю там невольниц пять дюжин.

И, доволен судьбой чрезвычайно,
Буду жить там, пока с воплем странным
Пьяный негр, подвернувшись случайно,
Не зарежет меня под бананом.

Вы не видали господина,
Виновника сердечных мук?
На нем – цилиндр и пелерина
И бледно-палевый сюртук.

Вот как зовут его? — Не помню.
Вчера в «Гостинном» у ворот
Без разрешения его мне
Представил просто сам Эрот!

Он подошел с поклоном низким,
Корректно сдержан al’anglaise,
Тихонько передал записку,
Приподнял шляпу и — исчез!

Но где ж записка? – Ради Бога!
Ах, вот она! Лети, печаль!
Вот: » Николай Васильич Гоголь»…
Вы не слыхали? – Очень жаль!

Грустный Месяц, томясь от любви,
Пальцем в небо потыкал,
Расстроился и –
Захныкал:

«Ох, уж и грустно мне, Месяцу,
Прямо сказать не могу,
Впору, ей-богу, повеситься
Мне на своем же рогу.

Ноют и стынут все косточки,
Не доживу я до дня…
Милые барышни-звёздочки,
Ах, пожалейте меня…

Поодиночке ли, вкупе ли,
Вы бы меня приголубили?..
Ну же, не будьте глухи!»
Звёздочки глазки потупили
И отвечали: – «Хи-хи!»

Месяц сказал, что «Конечно,
В смысле утраты сердечной,
Он, может быть, и утешится,
Но… положенье – серьёзно…

Звёздочки Месяца слёзно
Очень просили не вешаться
И я спокоен за будущность Месяца:
Месяц теперь не повесится.

1

Весь машинный свой век, каждый день по утрам
Волоча свои старые шины,
По брезгливым гранитным колонным домам
Развозил он шампанские вина!

И глотали в свои погреба-животы
Эти вина по бочкам с присеста
Их раскрытые настежь гранитные рты –
Обожженные жаждой подъезды.

И гудя, и шумя,
И кряхтя, и гремя,
Весь свой век должен был по подъездам таскаться
Грузовик № 1317.

2

Но однажды наутро у этих домов
Были начисто выбиты стекла!
И панель вокруг них вглубь на много шагов
От вина и от крови промокла!

«Эй, подвалы, чья доля лежит издавна
Под любым каблуком на паркете,
Выходите на Невский – ломать времена!
Выходите – шагать по столетьям!»

И гудя, и шумя,
И кряхтя, и гремя,
Покатил за Свободу по улицам драться
Грузовик № 1317.
3

Но открылись фронты! О, услышав сигнал,
Он увесисто и кривобоко
Наступал, отступал и опять наступал
От Варшавы до Владивостока.

И ходил он насупившись – издалека
На Деникинские аксельбанты,
На тачанки Махно, на штыки Колчака
И на хмурые танки Антанты!

И гудя, и шумя,
И кряхтя, и гремя,
Второпях во весь мах по фронтам стал шататься
Грузовик № 1317.
4

На поля неостывших побед из нутра
Отощавшей земли вылез Голод!
И наотмашь схватил от двора до двора
Города и деревни за ворот!

И, шагая по смятой Руси напролом
Уходящими в землю шагами,–
Из Лукошка Поволжья кругом, как зерном,–
Он засеял поля костяками!

И гудя, и шумя,
И кряхтя, и гремя,
С воблой тут по Руси, как шальной, стал мотаться
Грузовик № 1317.
5

Поднатужились нивы в России! И вот:
По Москве он в день Первого мая,
Запыхавшись от новых нежданных хлопот,
Октябрят полным ходом катает!

Октябрята на нем –воробьев веселей!
Не желают слезать добровольно!
И машиною, новою нянькой своей,
Октябрята ужасно довольны!

И гудя, и шумя,
И кряхтя, и гремя,
С октябрятами нянькой решил впредь остаться
Грузовик № 1317.

Как горний отблеск Парадиза,
И непорочна, и светла,
Одна французская маркиза
Жила, пока не умерла.

Она была верна супругу
И днём, и ночью, и в обед…
И на галантную услугу
Всем кавалерам был ответ:

– Послушайте, где ваш рассудок?
Терпеть не могу глупых шуток.

Сказали ей у Парадиза:
«Ну-с, кроме мужа своего
Кого любили вы, маркиза?
Она сказала: «Никого».

И в удивлении её стал
Тогда разглядывать в кулак
Невозмутимый Пётр Апостол,
И, наконец, промолвил так:

– Послушайте, где ваш рассудок?
Терпеть не могу глупых шуток.

Король дал пергамент с печатью кольца –
Внести гильотину под окна дворца!
Барабан, бей тревогу!

Запели литавры и трубы! И вот:
Сбежался на площадь вприпрыжку народ!
Барабан, бей тревогу!

Но дни, месяца и года у окна
Стояла, не вздрогнув ни разу, она!
Барабан, бей тревогу!

Но как-то, услышав под окнами гул,
Король из окошка платком ей махнул!
Барабан, бей тревогу!

И вздрогнула сталь! И был долог и густ
В стране той голов перерезанных хруст!
Барабан, бей тревогу!

И, мертвыми веками зашевеля,
Последней была голова короля!
Барабан, замолчи!

Разбросано много
Дорога в дорогу
По миру стран всяких вокруг…
Но все эти страны
Так чужды и странны
Вдали от тебя, Петербург!

Пусть звезды там краше!
Пусть Солнце там пляшет
И пусть золотится бамбук,
Черны, как погосты.
Все солнца и звезды
Вдали от тебя, Петербург!

И хоть вечно тут он
Туманом закутан,
Но в Солнце нездешнем – ах, вдруг —
Так сердцу желанны
Волокна тумана
Вдали от тебя, Петербург!

И в Ниццкой аллее
Мне дождь твой милее!
И хочется питерских вьюг!
И нету покоя
Плененным тобою
Вдали от тебя, Петербург!

У нее – зеленый капор
И такие же глаза;
У нее на сердце – прапор,
На колечке – бирюза!
Ну и что же тут такого?..
Называется ж она
Марь-Иванна Иванова
И живет уж издавна –

В том домишке, что сутулится
На углу Введенской улицы,
Позади сгоревших бань,
Где под окнами – скамеечка,
А на окнах – канареечка
И – герань!

Я от зависти тоскую!
Боже правый, помоги:
Ах, какие поцелуи!
Ах, какие пироги!..
Мы одно лишь тут заметим,
Что, по совести сказать,
Вместе с прапором-то этим
Хорошо бы побывать –

В том домишке, что сутулится
На углу Введенской улицы,
Позади сгоревших бань,
Где под окнами – скамеечка,
А на окнах – канареечка
И – герань!

– «Мой Бог, вот скука!.. Даже странно,
Какая серая судьба:
Все тот же завтрак у «Контана»,
Все тот же ужин у «Кюба»!..

И каждой ночью, час от часа,
В «Крестовском,» в «Буффе», у «Родэ»
Одни и те же ананасы,
Одн и те же декольте!..

В балете же тоска такая,
Что хоть святых вон выноси!..
Все та же Павлова 2-ая,
Et voila! Et voici!..

Цыгане воют, как гиены,
И пьют, как 32 быка!..
В Английском клубе – неизменно –
Тоска и бридж! Бридж и тоска!..

И, вообще, нелепо-странно
Жить в этом худшем из веков,
Когда, представьте, рестораны
Открыты лишь до трех часов!..

Едва-едва успел одеться,–
Уже, пожалте, спать пора!..
И некуда гусару дeться
Всего лишь в 5 часов утра!..

Гусар слезу крюшона вытер,
Одернул с сердцем рукава
И молвил вслух: – «Проклятый Питер!»
– «Шофер, на острова!» …

О, звени, старый вальс, о, звени же, звени
Про галантно-жеманные сцены,
Про былые, давно отзвеневшие дни,
Про былую любовь и измены.

С потемневших курантов упал тихий звон,
Ночь, колдуя, рассыпала чары…
И скользит в белом вальсе у белых колонн
Одинокая белая пара…

– О, вальс, звени –
про былые дни.

И бесшумно они по паркету скользят…
Но вглядитесь в лицо кавалера:
Как-то странны его и лицо, и наряд,
И лицо, и наряд, и манеры…

Но вглядитесь в неё: очень странна она,
Неподвижно упали ресницы,
Взор застыл… И она – слишком, слишком бледна,
Словно вышла на вальс из гробницы…

– О, вальс, звени –
про былые дни.

И белеют они в странном вальсе своем
Меж колонн в белом призрачном зале…
И, услышавши крик петуха за окном,
Вдруг растаяли в тихой печали.

О, звени, старый вальс сквозь назойливый гам
Наших дней обезличенно серых:
О надменных плечах белых пудреных дам,
О затянутых в шелк кавалерах:

– О, вальс, звени –
про былые дни.

Затянут шелком тронный зал!
На всю страну сегодня
Король дает бессчетный бал
По милости Господней.

Как и всегда, король там был
Галантен неизменно,
И перед дамой преклонил
Высокое колено.

Старый шут, покосившись на зал,
Поднял тонкую бровь и сказал:
«Он всегда после бала веселого
Возвращается без головы.
Как легко Вы теряете голову!
Ах! Король, как рассеяны Вы».

Затянут красным тронный зал!
На всю страну сегодня
Народ дает свой первый бал
Без милости Господней.

Как и всегда, король там был
Галантен неизменно,
И под ножом он преклонил
Высокое колено.

Старый шут, покосившись на зал,
Поднял тонкую бровь и сказал:
«Он всегда после бала веселого
Возвращается без головы.
Как легко Вы теряете голову,
Мой Король, как рассеяны Вы!»