Ужель наступит этот час
Ужель наступит этот час
На Петропавловских курантах,
Когда столица, в первый раз,
Заблещет в этот страшный час
В слезах, как ранее в бриллиантах?!
Ужель наступит этот час
На Петропавловских курантах?..
Ужель наступит этот год
Над Петербургом вечно-звонным,
Когда гранит – во прах падет
И кровь забрызжет небосвод
И ахнет твердь гранитным стоном?!
– Ужель наступит этот год
Над Петербургом вечнo-звонным?..
Туманная история
Ах, это все чрезмерно странно,
Как Грандиссоновский роман…
И эта повесть так туманна,
Зане в то время был туман…
И некто в серой пелерине,
Большой по виду ферлакур,
Промолвил даме в кринолине
Многозначительно: «Bonjour».
И долго там в тумане некто
С ней целовался, неспроста,
От «Вознесенского проспекта»
До «Поцелуева моста».
Но кто ж она-то?.. Как ни странно,
Без лиц ведется сей роман!..
Ах, эта повесть так туманна,
Зане в то время был туман…
И некто в черной пелерине,
Столкнувшись с ними, очень хмур,
Промолвил даме в кринолине
Многозначительно: «Bonjour».
И долго там в тумане некто
Бранился с нею, неспроста,
От «Поцелуева моста»,
До «Вознесенского проспекта»…
Триптих
Кулебяка «Доминика»,
Пирожок из «Квисисаны»,
«Соловьевский» бутерброд…
Вот триптих немного дикий,
Вот триптих немного странный,
Так и прыгающий в рот!..
Каждый полдень, хмуря лики,
Предо мною из тумана
Трое призраков встает:
– Кулебяка «Доминика»,
Пирожок из «Квисисаны»,
«Соловьевский» бутерброд!..
Трамвай «А»
1
Давайте-ка устроим чистку
Средь коломбин и апашей!
Ведь наши «замы» и модистки,
Кассиры и пиш-машинистки
В любви тех будут не глупей!
Давайте же устроим чистку
Средь коломбин и апашей!
2
Она –кассирша в «Спичка-тресте»
А он – Врид-зам-пом-пом-пом-зам!
Все началось с того, что вместе,
Под вопль кондукторский «не лезьте»
Бочком пролезли все же в трам:
Она –кассирша в «Спичка-тресте»
И он – Врид-зам-пом-пом-пом-зам!
3
В своих движеньях эксцентричен
Трамвай маршрута буквы «А»!
И очутились механично
Они в объятьях романтичных
От двадцать третьего толчка!
В своих движеньях эксцентричен
Трамвай маршрута буквы «А»!
4
Когда-то были купидоны]
Теперь их «замом» стал трамвай!
И перед ними благосклонно –
Через неделю по закону –
Открылся загса тихий рай…
Когда-то были купидоны,
Теперь их «замом» стал трамвай!
5
И дети их снимали кепки
Перед трамваем с буквой «А»,
И, факт рожденья помня крепко,
Махали долго вслед прицепке!
И с благодарностью всегда
Детишки их снимали кепки
Перед трамваем с буквой «А».
Снова в Петербурге
Прощайте, немцы, греки, турки,
И здравствуй, русская земля!
В своем я снова Петербурге,
Я снова русский! Снова – «я»!
Еще вчера я был не русским!
И, запахнувшись в черный дым,
Гранитный воздух Петербургский
Еще вчера был не моим!
Сегодня ж, странный и бессонный,
«Брожу по Невской мостовой
И с Александровской Колонной
Взлетевшей чокаюсь мечтой!
И в небо Питера, бледнея,
Уходит беженский угар…
И вновь я рифмою своею –
Целую Невский тротуар!…
Предание о черном камне
В стране, где измену карает кинжал,
Хранится в народе преданье:
Как где-то давно некий паж вдруг застал
Принцессу во время купанья.
И вот, побоявшись попасть на глаза
Придворной какой-нибудь даме,
Он прыгнул в отчаяньи, словно коза,
За черный обветренный камень.
Но сын Афродиты не мог нипочём
Снести положенья такого,
И стал черный камень прозрачным стеклом
Под взором пажа молодого.
Для вас, о влюбленные, был мой рассказ,
И хоть было очень давно то,
Давайте за это еще лишний раз
Прославим малютку Эрота.
Почему
Много есть персиянок на свете,
Но, собою их всех заслоня,
Как гора Арарат на рассвете,
Лучше всех их Зулейка моя.
– Почему? – Потому!
Много персов есть всяких на свете,
Но, собою их всех заслоня,
Как гора Арарат на рассвете,
Больше всех ей понравился я.
– Почему? – Потому!
Много есть ишаков в нашем месте:
Сосчитать их не хватит ста лет,
Только все же глупей их всех вместе
Муж Зулейки – Гасан-Бен Ахмет.
– Почему? – Потому!
Плечи Мадлен
Взвивайтесь, былого ракеты,
Про бал в казино «Табарен»,
Про легкую пену Моэта,
Про звёздные плечи Мадлен.
Когда в перевернутом зале,
Среди мимолетных измен,
Бесстрастные люстры сверкали,
Как звёздные плечи Мадлен…
И вот прошуршало все это
И скрылось… Как бархатный трэн,
Как легкая пена Моэта,
Как звёздные плечи Мадлен.
Песенка о некой китайской барышне Ао
В молчаньи, с улыбкой лукавой,
В Китае китайский пьёт чай
Китайская барышня Ао –
Сун-Фу-Липо-Тань-Ти-Фон-Тай.
Согласно привычке старинной,
Пыхтя от любовных забот,
К ней как-то с умильною миной
Явился китайский Эрот.
«Послушайте, барышня Ао,
Нельзя же всё время пить чай.
Ах, барышня Ао, в вас, право,
Влюблен целиком весь Китай.
Взгляните, как ясен день майский,
Вот глупая!»… И на финал
Он в злости её по-китайски
«Китайскою дурой» назвал…
И быстро ушел, негодуя,
Прервавши с ней свой разговор…
Вот всё… Что ж поделать могу я,
Когда вдалеке до сих пор
В молчаньи, с улыбкой лукавой,
В Китае китайский пьёт чай
Китайская барышня Ао –
Сун-Фу-Липо-Тань-Ти-Фон-Тай.
Негритенок Джим
К некоей лэди в шикарнейший зал,
В силу печальных событий,
Джим-негритенок лакеем попал
Прямо с родного Таити.
И, запыхавшись средь всяческих дел,
Вазу разбил как-то раз он…
Он быть лакеем еще не умел,
И был за это наказан.
«Ах, госпожа, где же мог я узнать,
Как обращаться с вещами такими?..
Нехорошо, госпожа, обижать
Бедного черного Джимми».
Лэди была словно сахар бела,
Джим же был черен, как сажа.
Но… настигает Эрота стрела
И папуасов ведь даже.
И в умилении лэди в плечо
Вдруг укусил как-то раз он.
Он не умел целоваться ещё
И был за это наказан.
«Ах, госпожа, где же мог я узнать,
Как обращаться с вещами такими?
Нехорошо, госпожа, обижать
Бедного черного Джимми»…
На рассвете
Рассветает! Даль зовет
В вихри звоном санным!..
Тройка стынет у ворот…
– «Ну-ка, Петр, к цыганам!»…
Гаркнул зычно Петр: «Па-а-а-ди!»
(Парень он таковский!)
И остался позади
«Каменноостровский»!..
Лейб-гycapскиe усы
Вмиг заиндевели…
И уткнулись все носы
В серые шинели!..
И, сквозь снежный адамант,
Для лихой попойки,
Залетели в «Самарканд»
Взмыленные тройки!
– «Тусса! Тусса! Тусса!
Мэкамам чочо!..
«Це-е-еловаться горячо!»…
На «Петербургской стороне»
Все это было в переулке
На «Петербургской Стороне»,
Где все шаги чрезмерно гулки,
И в поэтической прогулке
Вы поболтать позвольте мне
О том, что было в переулке
На «Петербургской Стороне»…
В том переулке был домишко,
Ну, а в домишке том – «она»
С полуразрезанною книжкой,
С тоской, вязаньем и Амишкой
Майора некого жена!
В том переулке был домишко,
Ну, а в домишке том – «она»!
Майор! Майор! Но где майор же?
Майор воюет на войне!
Что может быть на свете горше
Судьбы скучающей майорши
На «Петербургской Стороне»?
Майор! Майор! Но где майор же?
Майор воюет на войне!
Но вот коллежский регистратор
Встал перед нею «agenoux»
И, сделав под окном сперва тур,
В любви пылая, как экватор,
Прельстил Майорову жену
Коллежский этот регистратор,
Пред нею вставши «agenoux».
Что ж? Кроме всяческих военных
Есть и гражданские чины!
И, не позоря чин военный,
Мы беспристрастно совершенно
Отметить все же тут должны,
Что, кроме всяческих военных,
Есть и гражданские чины!
Н. Н. Ходотову (Когда тебя увижу, вдруг)
Когда тебя увижу, вдруг,
Вмиг, под дрожащей пеленою,
Весь старый пышный Петербург
Встает, как призрак, предо мною:
Декабрьских улиц белизна,
Нева и Каменноостровский,
И мирный говор Куприна,
И трели Лидии Липковской;
И пробка шумнаго «Аи»,
И Вильбушевич с Де-Лазари;
Пажи бессменные твои –
На пианино, и гитаре;
И – всех встречающий дом твой,
Где не слыхали слова: «Тише!»
И – неразрывные с тобой
Александринские афиши!..
Ты – знамя юности моей,
Тебя несу в душе доныне!..
Ты – отблеск петербургских дней
На приютившей нас чужбине!
Мэри Пикфорд
1
В Америке где-то
Судя по газетам,
Есть город такой – «Голливуд»…
И в городе этом,
Судя по газетам,
Лишь киноактеры живут!
И там неизменно
Пред всею вселенной
Сквозь первый в Америке взор,
Как синие птицы,
Трепещут ресницы
У маленькой Мэри Пикфорд!
2
В Париже, на Яве,
В Тимбукту, в Варшаве,
От Лос-Анжелос до Ельца
Пред маленькой Мэри
Раскрыты все двери
И настежь раскрыты сердца!..
И каждый свой вечер,
Стремясь к ней навстречу,
Следят по экранам в упор
Глаза всего света
За маленькой этой,
За маленькой Мэри Пикфорд!
3
И вечером сонным
Для всех утомленных
Своей кинофирмой дана,
Восходит багряно
На киноэкранах,
Как Солнце ночное, она!
И вьется, и мчится
По вздрогнувшим лицам
Тот первый в Америке взор!..
И сколько улыбок
На свете погибло б
Без маленькой Мэри Пикфорд?!.
Мы
Некие в смокинг одетые атомы,
Праха веков маринованный прах,
Чванно картавят, что, мол, «азиаты мы»,
На европейских своих языках!
Да! Азиаты мы! Крепкое слово!
В матерном гневе все наши слова!
Наши обновы давно уж не новы:
Киев и Новгород! Псков и Москва!
В наших речах – курский свист соловьиный,
Волга и Днепр! Океан и фиорд!
В наших речах – грохот снежной лавины,
Ржанье и топот Батыевых орд!
В наших глазах – золотой щит Олега,
Плеть Иоанна! Курганная тишь!
Мертвенный холод Байкальского снега,
Пламя Москвы и плененный Париж!
Эй, на запятки! Не вам ли завялым
Путь преградить разъярившимся нам?
Или, озлившись, мы хлопнем Уралом
По напомаженным вашим башкам!
В наших плечах – беломорские скалы!
В наших ушах – храп медвежьих берлог!
В наших сердцах – самоцветы Урала!
В нашей груди – древний каменный бог!
Моссельпромщица № (Не знаю!)
1
Коммерчески спокоен,
В панель упрямо врос
Промышленной ногою
Лоток для папирос!
И, с жаром расширяя
Промышленность, втроем
Перед клиентом с края
Склонились над лотком:
– Прядь упрямая, плюс
Моссельпромский картуз,
А под ним – деловая
Такая
Моссельпромщица № … (не знаю!)
2
Но, кроме всяких «Пери»
И прочих папирос,
Ведь есть в СССР’е
Еще и – Наркомпрос!
И ночью, совершенно
Забыв про Моссельпром,
Над книгою толщенной
Склоняются втроем:
Прядь упрямая, плюс
Моссельпромский картуз,
А под ним – деловая
Такая
Моссельпромщица № … (не знаю!)
3
Пожалуй, вы поймете,
Что так всю жизнь сполна
Учебе да работе
Она обречена?!
Она – не морс в стакане!
У ней кровь бьет ключом!
И часто на свиданье
Бегут стремглав втроем:
– Прядь упрямая, плюс
Моссельпромский картуз,
А под ним – деловая
Такая
Моссельпромщица № … (не знаю!)
Мечты!..Мечты!..
Хорошо, черт возьми, быть Карнеджи,
Жить в каком-нибудь, этак, коттедже
И торжественно, с видом Сенеки,
До обеда подписывать чеки!..
На обед: суп куриный с бифштексом,
После чай (разумеется, с кексом),
В крайнем случае, можно и с тортом,
Вообще наслаждаться комфортом.
Чтобы всякие там негритосы
Набивали тебе папиросы,
А особые Джемсы и Куки
Ежедневно бы чистили. брюки!
Чтобы некая мистрис прилежно
Разливала бы кофе и нежно
Начинала глазами лукавить,
Потому что иначе нельзя ведь!..
Чтоб в буфете всегда было пиво,
Чтоб, его попивая лениво,
Позвонить Вандербильду: – «Allo, мол,
Взял ли приз ваш караковый «Ромул»?!»
В пять часов на своем «файф-о-клоке»
Спорить с Гульдом о Ближнем Востоке
И, на тресты обрушившись рьяно,
Взять за лацкан Пьерпонта Моргана!
А затем в настроенье веселом
Прокатиться по всем мюзик-холлам
И в компании с лучшими денди
Исключительно пить «шерри-бренди»…
…Если же денег случайно не хватит
(Ну… Китай, что ли, в срок не уплатит…),
То вздыхать не придется тревожно:
Призанять у Рокфеллера можно!..
…Хорошо, черт возьми, быть Карнеджи,
Жить в каком-нибудь, этак, коттедже
И, не сдав даже римского права,
Наслаждаться и влево, и вправо!
Мадам де Шавиньом
Сам Папа мне свидетель,
Что на сто верст кругом
Известна добродетель
Мадам де Шавиньом.
Ей не страшно злоречье,
Белей, чем снежный ком,
И реноме и плечи
Мадам де Шавиньом.
И, словно ангелочки,
Вдаль тянутся гуськом
Двенадцать юных дочек
Мадам де Шавиньом.
И к этой строгой даме
Явился как-то раз
С фривольными мечтами
Приезжий ловелас.
Но был от пылкой страсти
Он сразу исцелен,
Когда в ответ на: «Здрасте!»
Она сказала:»В о н».
Когда ж от нагоняя
Он бросился назад,
Добавила, вздыхая:
«Вон… свечи ведь горят».
И вмиг погасли свечи.
И на сто вёрст кругом
Во тьме сверкнули плечи
Мадам де Шавиньом.
Люси
О, милый друг, хотя ты
Весь мир исколеси,
Все дамы грубоваты
В сравнении с Люси.
Она хрупка, как блюдце,
И боже упаси
Хоть к платью прикоснуться
Застенчивой Люси.
Все скажут без изъятья,
Кого лишь не спроси,
Что Жанна д’Арк в квадрате –
Безгрешная Люси.
И быть бы ей в почёте,
Когда бы в Сан-Суси
Не числился в пехоте
Сержантом сын Люси…
Кооп-ларек
Из пары старых досок
Родив себя, как мог,
Стоит на перекрестке
Цветной Кооп-Ларек…
В нем что угодно купишь
В два счета! Он –такой:
По виду – словно кукиш,
Но – очень деловой!
Заморские базары,
Крича издалека,
Шлют разные товары
Для этого Ларька.
Берлин, Варшава, Вена
И Ява, и Кантон
Торгуются степенно
С цветным Кооп-Ларьком!
И тут на перекрестке
От дел таких слегка
Потрескивают доски
Советского Ларька…
И вспоминают, тужась,
Как 8 лет назад
Они лежали тут же
На баррикадах в ряд!