Зюлейка
У Зюлейки ханум
Губы, как рахат-лукум,
Щеки, как персики из Азербинада,
Глаза, как сливы из шахского сада.
Азербайджанской дороги длинней
Зюлейкины черные косы.
А под рубашкой у ней:
Спрятаны два абрикоса.
И вся она — вва!
Как халва,
Честное слово!
Только любит она не меня, а другого!
Если бы
Если бы я был слоном из Бомбея,
То, избегая всех драм,
Силы слоновой своей не жалея,
Целую жизнь вас на собственной шее
Я бы носил, о Madame!
Если б я был крокодилом из Нила,
То, подплывя к берегам
И отряхнувшись от грязного ила,
К вам я подполз бы, и тихо и мило
Съел бы я вас, о Madame!
Если б я был быстроногою серной,
То по отвесным камням
(Хоть это было бы, может, и скверно!)
Все же от вас с быстротою чрезмерной
Я бы удрал, о Madame!
Но, к сожалению, (как достоверно
Это известно и вам),
В смысле тех качеств я создан мизерно:
Не крокодил я, не слон и не серна!
Вот в чем беда, о Madame!..
Еретичка
От Люксембурга до Бастильи,
Еретикам на вечный страх,
Герольды папские трубили
На всех парижских площадях:
— Мы, добрый папа Лев четвертый,
Скорбим о дщери Анж-Питу,
Продавшей явно душу черту
За неземную красоту.
И вот, в знак милости господней,
К ней, пребывающей во зле,
Казнить ее велел сегодня
Наместник Бога на земле!
И к Анж-Питу в час утра ранний
С молитвой кроткой на устах
И с папской буллою в кармане
Пришел напутственный монах.
Она приподняла ресницы:
— Ах, как безжалостны все вы!
На небо к господу явиться
Я не могу без головы!
Казни меня, но без увечья!
Должна же я, пойми, монах,
С моим возлюбленным при встрече
Поцеловаться в небесах!
Два конца палки
Раз персидскою весною
Шел Абдул к Фатиме в дом
С нагруженным кос-халвою
Очень глупым ишаком.
Шел Абдул и пел: «Всю ночь-то
Процелуюсь я, да как!
Ты ж не будешь, оттого что
Я Абдул, а ты ишак!»
Так, смеясь весьма ехидно
И хватаясь за бока,
В выражениях обидных
Пел Абдул про ишака.
«Вот идет со мной ишак.
Он один, а глуп, как два!
Ай, какой смешной ишак!
Вва!»
И придя к ней, стук в окошко:
— Вот и я, Фатима, здесь!
Целоваться вы немножко
Не интересуетесь?
Но она ему иа это
Отвечала кратко, что
Мужу старому Ахмету
Не изменит ни за что!
Он сказал: «Ой, как вы строги!»
И домой он держит шаг.
И с усмешкой по дороге
Про Абдула пел ишак:
«Вот идет со мной ишак.
Он один, а глуп, как два!
Ай, какой смешной ишак!
Вва!»
Дама и обезьяна
Сбившись в слабостях со счета,
Догаресса монна Бланка
В ожидании Эрота
Забавлялась с обезьянкой.
И взглянув на вещи прямо,
В элегическом мечтаньи
Говорила эта дама
Удивленной обезьяне:
— Почему мы к вам так строги?
Ведь у вас, без всякой лести,
Те же руки, те же ноги
И все прочее на месте!
Все, что требует от мужа
Эротический регламент,
Все у вас есть! Плюс к тому же
Африканский темперамент!
— Ах, мадам, не в том вопрос-то! —
Шимпанзе сказал, вздыхая, —
Это все ужасно просто,
И причина здесь иная!
Чтоб доставить даме счастье,
Мы с большим успехом можем
Потягаться в деле страсти
С вашим мужем, старым дожем!
Я бы мог быть арлекином:
Шимпанзе ведь не священник!
Но что делать?!.. Для любви нам
Нехватает толъко… денег!..
Даже непонятно
Хорошо жить на Востоке,
Называться бен Гассан
И сидеть на солнцепеке,
Щуря глаз на Тегеран!
К черту всякие вопросы.
Тишь да гладь и благодать.
Право, с собственного носа
Даже муху лень согнать.
Просто даже непонятно,
Персия то иль персидскйй рай.
Ай, как-хорошо, ай, как приятно!
Ай-ай-ай! Ай-ай-ай!
Хорошо сидеть на крыше
Персом с ног до головы
И толстеть там от кишмиша,
Абрикосов и халвы.
Если станет очень грустно,
Скушай персик от тоски.
Ай, как вкусно! Ай, как вкусно!
Ай, как вкусны персики!
Просто даже непонятно,
Персия то иль персидский рай.
Ай, как хорошо, ай, как приятно!
Ай-ай-ай! Ай-ай-ай!
Чтоб любви ие прекословить,
Стоит только с крыши слезть.
Кроме персиков, еще ведь
Персианки тоже есть.
Ай Лелива! Глаз, как слива,
Шаль, как пестрый попугай.
Ай, Лелива! Ай, Лелива!
Как целуется, ай-ай!
Просто даже непонятно,
Персия то иль персидский рай.
Ай, как хорошо, ай, как приятно!
Ай-ай-аи! Ай-ай-ай
Граф Калиостро
Колонный Эрмитажный зал
Привстал на цыпочки!.. И даже
Амуры влезли на портал!
Сам император в Эрмитаже
Сегодня польку танцевал.
Князь К, почтен и сановит,
Своей супруге после танца
В кругу галантных волокит
Представил чинно иностранца,
Весьма почтенного на вид.
— Граф Калиостро, розенкрейцер,
Наимудрейший из людей!
Единственный из европейцев,
Алхимик, маг и чародей!!
Прошло полгода так… И вот,
Графине граф заметил остро:
— Вам надо бы продолжить род
Совсем не графов Калиостро,
Ну, а как раз наоборот!
Княгиня, голову склоня,
В ответ промолвила смиренно:
— Ах, не сердитесь на меня,
Я невиновна совершенно!..
Ну, что могла поделать я?
Граф Калиостро, розенкрейцер,
Наимудрейший из людей!
Единственный из европейцев,
Алхимик, маг и чародей!!
Глупые шутки
Как верный отблеск парадиза,
И непорочна и светла,
Одна французская, маркиза
Жила, пока не умерла.
Она была верна супругу
И днем, и ночью, и в обед.
И на галантную услугу
Всем кавалерам был ответ:
— Здесь нет доверчивых малюток!
Я не терплю подобных шуток!
Сказали ей у парадиза:.
— Ну-с, кроме мужа своего,
Кого любили вы, маркиза?
Она сказала: — Никого!
И в удивлении ее стал
Тогда разглядывать в кулак
Невозмутимый Петр апостол
И, наконец, промолвил.так:
— Здесь нет. доверчивых малюток!
Я не терплю подобных шуток!
Вы помните былые дни
Вы помните былые дни,
Когда вся жизнь была иною?!
Как были праздничны они
Над петербургскою Невою!
Вы помните, как ночью вдруг
Взметнулись красные зарницы
И утром вдел Санкт-Петербург
Гвоздику юности в петлицу?
Ах, кто мог знать, глядя в тот раз
На двухсотлетнего гиганта,
Что бьет его последний час
На..Петропавловских.курантах!
И вот иные дни пришли!
И для изгнанников дни эти
Идут вдали от их земли
Тяжелой поступью столетий.
Вы помните иглистый шпиц,
Что Пушкин пел так небывало?
И пышность бронзовых страниц
На вековечных.пьедесталах?
И ту гранитную скалу,
Где всадник взвился у обрыва;
И вдаль летящую стрелу
Звенящей Невской перспективы;
И вздох любви нежданных встреч
На площадях, в садах и скверах,
И блеск открытых женских плеч
На вернисажах и премьерах;
И чьи-то нежные уста,
И поцелуи в чьем-то взоре
У разведенного моста
На ожидающем моторе?..
Вы помните про те года
Угасшей жизни петербургской?
Вы помните, никто тогда
Вас не корил тем, что вн русский?
И белым облаком скользя,
Встает все то в душ^ тревожной,
Чего вернуть, увы, нельзя
И позабыть что невозможно!..
Воробьиные неприятности
Жил-был на свете воробей,
Московский воробьишка…
Не то, чтоб очень дуралей,
А так себе, не слишком.
Он скромен был по мере сил,
За темпами не гнался,
И у извозчичьих кобыл
Всю жизнь он столовался.
И снеди этой вот своей
Не проморгал ни разу,
И за хвостами лошадей
Следил он в оба глаза!
Хвостатый встретивши сигнал,
Он вмиг без передышки
За обе щеки уплетал
Кобылкины излишки.
Такое кушанье, оно
Не всякому подспорье.
И возразить бы можно, но
О вкусах мы пе спорим.
Но вот в Москве с недавних пор,
Индустриально пылок,
Победоносный автодор
Стал притеснять кобылок!
Индустриальною порой
Кобылкам передышка!
И от превратности такой
Надулся воробьишка.
И удивленный, как никто,
Он понял, хвост понуря,
Что у кобылок и авто
Есть разница в структуре.
«Благодарю, не ожидал!
Мне кто-то гадит, ясно!»
И воробьеныш возроптал,
Нахохлившись ужасно.
«Эх, доля птичья ты моя!
Жить прямо же нет мочи!
И идустриализация —
Не нравится мне очень!»
И облетевши всю Москву,
Он с мрачностью во взгляде
Сидит часами тщетно у
Автомобиля сзади…
Мораль едва ли здесь нужна,
Но если все же нужно,
Друзья, извольте, вот она,
Ясна и прямодушна.
Немало все ж, в конце концов,
Осталось к их обиде
В Москве таких же воробьев,
Но в человечьем виде…
Мы строим домны, города,
А он брюзжит в окошко:
— Магнитострой, конечно, да!
Ну, а почем картошка?
В Севилье
Это случилось в Севилье,
Там, где любовь в изобилье,
С донной Эльвирой д’Амор
Ди Сальвадор!
Шли по ночам целоваться
Юношей ровно двенадцать
K донне Эльвире д’Aмор
Ди Cальвадор!
И возжелав с ней контакта,
Прибыл тринадцатвй как-то
К донне Эльвире д’Амор
Ди Сальвадор!
Но был отвергнут навеки
Этот тринадцатый некий
Донной Эльвирой д’Амор
Ди Сальвадор!
Ибо одно достоверно:
Очень была суеверна
Донна Эльвира д’Амор
Ди Сальвадор!
В розовом алькове
К монне Фиаметте
Стукнул на рассвете
Граф Ренэ Камбон.
И хоть Фиаметта
Ие была одета,
Все ж был принят он
В розовом алькове,
Где у изголовья
Под гирляндой роз
Мраморной Психее
Что-то шепчет, млея,
Мраморный Эрос.
Ах, мой друг, ответьте,
Что прекрасней в свете
Неодетых дам?
Граф был не дурак же,
Думал точно так же!
И вее стихло там
В розовом алькове,
Где у изголовья
Под .гирляндой роз
Мраморной Психее
Что-то шепчет,’млея,
Мраморный Эрос.
В позе очень стильной
Задремал жантильный
Граф Ренэ Камбон…
Тут — я буду точен —
Ровно двух пощечин
Вдруг раздался звон
В розовом алькове,
Где у изголовья
Под гирляндой роз
Мраморной Психее
Что-то шепчет, млея,
Мраморный Эрос.
И, открывши веки,
Граф Ренэ навеки
Удалился вспять…
Посудите сами,
Черт возьми, при даме
Разве можно спать
В розовом алькове,
Где у изголовья
Под гирляндой роз
Мраморной Психее
Что-то шепчет, млея,
Мраморный Эрос?!
Брат Антонио
В монастырской тихой келье,
Позабывши о весельи,
(И за это во сто крат
Возвеличен Иисусом),
Над священным папирусом
Наклонясь, сидел аббат.
Брат Антонио, каноник,
Муж ученый и законник,
Спасший силой божьих слов
От погибельных привычек
Сорок девять еретичек
И сто шесть еретиков!
Но черны, как в печке вьюшки,
Подмигнув хитро друг дружке
И хихикнув злобно вслух,
Два лукавых дьяволенка
Сымитировали тонко
Пару самих лучших мух…
И под носом у аббата
Между строчками трактата
Сели для греховных дел…
И на этом папирусе
Повели себя во вкусе
Ста боккачьевых новелл!
И, охваченный мечтами,
Вспомнил вдруг о некой даме
Размечтавшийся аббат…
И — без всяких апелляций —
В силу тех ассоциаций
Был низвергнут прямо в ад
Брат Антонио, каноник,
Муж ученый и законник,
Спасший силой божьих слов
От погибельных привычек
Сорок девять еретичек
И сто шесть еретиков!
Бильбокэ
К дофину Франции, в печали
Скользнув тайком из-за угла,
Однажды дама иод вуалью
На аудиенцию пришла,
Перед пажом склонила взоры:
Молю, дофина позови!
Скажи ему, я та, которой
Признался в вечной он .любви!
— Что вас так всех к дофину тянет?
Прошу — присядьте в уголке!
Дофин устал! Дофин так занят!
Дофин играет в бильбокэ!
К дофину. Франции в покои,
Примчав коня во весь опор,
С окровавленной головою
Ворвался бледный мушкетер.
— Эй, паж! Беги скорей к дофину!
Приходит Франции конец!
О, горе нам! Кинжалом в спину
Убит король, его отец!
— Что вас так всех к дофину тянет?
Прошу — присядьте в уголке!
Дофин устал! Дофин так занят!
Дофин играет в бильбокэ!
К дофииу Франции в финале
Однажды через черный ход,
Хотя его не приглашали,
Пришел с дрекольями народ!’ .
Веселый паж не без причины
Расстроен был почти до слез,
Но возвратившись от дофина,
С полупоклоном произнес:
— Что вас так всех к дофину тянет?
Прошу — присядьте в уголке!
Дофин устал! Дофин так занят!
Дофин играет в бильбокэ!
L’amour malade
Как-то раз купалась где-то
В море барышня одна.
Мариетта, Мариетта
Прозывалась так она.
Ах, не снился и аскету,
И аскету этот вид.
И вот эту Мариетту
Полюбил гренландский кит.
И увлекшись Мариеттой,
Как восторженный дурак,
Тут же с барышнею этой
Пожелал вступить он в брак!
Но пока он ту блондинку
Звал в мечтах своей женой,
Та блондинка. — прыг в кабинку…
И ушла к себе домой!
Тут, простившись с аппетитом,
И красавицей забыт,
В острой форме менингитом
Заболел гренландский кит.
Три недели непрестанно
Кит не спал, не пил, не ел…
Лишь вздыхал, пускал фонтаны
И худел, худел, худел…
И вблизи пустой кабинки,
Потерявши аппетит,
Стал в конце концов сардинкой
Ci-devant гренландский кит!
Январские рифмы
Мое пальто – предел мечтаний,
Мое пальто – венец желаний,
И, отвечаю рубль за сто,
Что никогда, никто,
Ну, ни за что
Не видел лучшего пальто!
Его воспеть не в силах бард,
А оценить ломбард!..
Клянусь текущим январем:
Нет даже пятнышка на нем,
Пальто моем!..
Что за покрой?! Что за сукно?!
Но
Не нравится мне лишь одно:
Оно… оно…
Да.. летнее оно!
Экзотические триолеты
Жил-был зеленый крокодил,
Аршина эдак на четыре…
Он был в расцвете юных сил
И по характеру он был,
Пожалуй, самым лучшим в мире –
Зелёный этот крокодил,
Аршина эдак на четыре…
Вблизи же как бутон цвела
Слониха, так пудов на двести…
И грациозна, и мила,
Она девицею была…
И безо всякой лишней лести,
Как роза майская цвела,
Слониха та, пудов на двести.
Слониха та и крокодил
Дошли в любви вплоть до чахотки.
Слонихин папа строгий был
И брака их не разрешил.
Слова финальные коротки:
Слониха та и крокодил
Скончались оба от чахотки.
Шут и палач
Палач в ярко-красной мантилье,
Гуляя средь свежих могил,
К ещё не зарытой могиле
С усмешкой Шута поманил:
«Эй, Шут, так и быть, ради встречи,
Взгляни, как работал тут я:
Вот гроб. На гробу – крест и свечи,
В гробу – Королева твоя.
Взгляни, работа какова».
«Ты прав, Палач. Она мертва».
Палач в ярко-красной мантилье,
Гуляя средь свежих могил,
К ещё не зарытой могиле
С усмешкой Шута поманил:
«Эй, Шут, так и быть, ради встречи.
Взгляни, как работал тут я:
Вот гроб. На гробу – крест и свечи,
В гробу том – Отчизна твоя.
Взгляни, работа какова?»
«Ты лжешь, Палач. Она – жива…»
Шпага декабря
На снежной площади, собою
В полдня столетье озаря,
Среди музейного покоя
Белеет шпага Декабря…
И до сих пор еще – в печали
Она вздыхает над собой…
Ее недаром ведь ломали
Над декабристской головой!
Она восстала! И – упала!
Из ножен вырвавшись, она
Была по первому сигналу
Кивком царя побеждена!
И всласть над ней смеялись пушки,
И гроб ее оплеван был!..
Лишь Александр Сергеич Пушкин
Ее стихами окропил…
И, хоть она гремит всесветно,
Но, гладя сломанный клинок,
Нет-нет и вздрогнет чуть приметно
Ее музейный номерок…
Четыре
«Кюба»! «Контан»! «Медведь»! «Донон»!
Чьи имена в шампанской пене
Взлетели в Невский небосклон
В своем сверкающем сплетеньи!..
Ужель им больше не звенеть?!..
Ужель не вспенят, как бывало,
«Кюба», «Контан», «Донон», «Медведь»
Свои разбитые бокалы?!..
Пусть филистерская толпа
Пожмет плечами возмущенно –
Нет Петербурга без «Кюба»!
Нет Петербурга без «Донона»!..