Архив стихотворений Гийома Аполлинера

Эмилю Леонару

Добровольцем явился на пункт городской
Я в прославленной Ницце столице Морской

Девятьсот новобранцев утративших имя
К перевозке со мною готовятся в Ниме

Мне Любовь говорит Оставайся Но там
Цель снаряды целуют как юноши дам

Пусть весна поскорее на север в атаку

Шлет юнцов необстрелянных рвущихся в драку

Сонных три канонира без дела сидят
Словно шпор моих пара глаза их блестят

На конюшне дежуря я слышал впервые
Как трубят под окном трубачи полковые

Я пленен их веселостью ибо вот-вот
С нашим бравым полком они выйдут в поход

Рядовой за тарелкой салата с соседом
Про больную жену говорит за обедом

Выверяют наводчики уровни впрок
И как глаз лошадиный скользит пузырек

Свои арии тенор Жиро вечерами
Нам поет и ты слушаешь их со слезами

Я сжимаю в руке гладкий ствол-коротыш
Темно-серый как Сена и вижу Париж

Но рассказывал раненый мне из отряда
Как волшебно во тьме серебрятся снаряды

Я жую свой бифштекс и в свободные дни
Выхожу погулять от пяти до восьми

Оседлаю коня обернусь невзначай
Башня Мань о прекрасная роза прощай

Перевод И. Кузнецовой

Помнится накануне четырнадцатого июля
Во второй половине дня часам к четырем поближе
Я из дому вышел в надежде увидеть уличных
акробатов

Смуглолицые от работы на свежем воздухе
Они попадаются ныне куда как реже
Чем когда-то в дни моей юности в прежнем
Париже
Теперь почти все они бродят где-то в провинции

Я прошел до конца бульвар Сен-Жермен
И на маленькой площади между церковью
Сен-Жермен-де-Пре и памятником Дантону
Я увидел толпой окруженную труппу уличных
акробатов

Толпа молчаливо стояла и безропотно выжидала
Я нашел местечко откуда было все видно
Две огромные тяжести
Как бельгийские города которые русский рабочий
из Лонгви приподнял над головой
Две черные полые гири соединенные
неподвижной рекой
Пальцы скатывающие сигарету что как жизнь
и горька и сладка

Засаленные коврики лежали на мостовой
в беспорядке
Коврики чьи складки уже не разгладить
Коврики все сплошь цвета пыли
На которых застыли грязные желто-зеленые пятна
Как мотив неотвязный

Погляди-ка на этого типа он выглядит жалко и дико
Пепел предков покрыл его бороду пробивающейся
сединой
И в чертах вся наследственность явлена как улика
Он застыл он о будущем грезит наивно
Машинально вращая шарманку что дивно
И неспешно бормочет и глухо вздыхает порою
И захлебывается поддельной слезою

Акробаты не шевелились
На старшем было трико надето того
розовато-лилового цвета который на щечках
юницы свидетельствует о скорой чахотке
Это цвет который таится в складках рта
Или возле ноздрей
Это цвет измены

У человека в трико на спине проступал
Гнусный цвет его легких лилов и ал

Руки руки повсюду несли караул

А второй акробат
Только тенью своей был прикрыт
Я глядел на него опять и опять
Но лица его так и не смог увидать
Потому что был он без головы

Ну а третий с видом головореза
Хулигана и негодяя
В пышных штанах и носках на резинках по всем
приметам
Напоминал сутенера за своим туалетом
Шарманка умолкла и началась перебранка
Поскольку на коврик из публики бросили только
два франка да несколько су
Хотя оговорено было что их выступление стоит
три франка
Когда же стало понятно что больше никто ничего
на коврик не кинет
Старший решил начать представление
Из-под шарманки вынырнул мальчик крошечный
акробат одетый в трико все того же
розоватого легочного цвета
С меховой опушкой на запястьях и лодыжках
Он приветствовал публику резкими криками
Бесподобно взмахивая руками
Словно всех был готов заключить в объятья

Потом он отставил ногу назад и почти преклонил
колено
И четырежды всем поклонился
А когда он поднялся на шар
Его тонкое тело превратилось в мотив столь
нежный что в толпе не осталось ни одной
души равнодушной
Вот маленький дух вне плоти
Подумал каждый
И эта музыка пластики
Заглушила фальшивые лязги шарманки
Которые множил и множил субъект с лицом
усеянном пеплом предков

А мальчик стал кувыркаться
Да так изящно
Что шарманка совсем умолкла
И шарманщик спрятал лицо в ладонях
И пальцы его превратились в его потомков
В завязь в зародышей из его бороды растущих
Новый крик алокожего
Ангельский хор деревьев
Исчезновение ребенка

А бродячие акробаты над головами гири крутили
Словно из ваты гири их были

Но зрители их застыли и каждый искал в душе
у себя ребенка
О эпоха о век облаков

Перевод М. Яснова

«Природа, ах, эта природа!»
А красоты ей отмерено меньше, чем мне.
Над крышами дым… Пустота небосвода…
Нет! Я предпочла бы пейзажи, что дома висят —
на стене.

Уедем назад! Уедем назад!
Я видеть хочу восхитительный сад,
Цветы которого схожи
С цветком на обоях в моей прихожей.
О Боже!
Здесь ничто не радует взгляд.

До чего же глупы все эти дамы!
О нет! О нет! —
Твержу я упрямо. —
Мне старых крыш не нравится цвет.

Скорее в город! Жить можно лишь там, а не где-то.
Настоящая ссылка это!
Здесь ради того, чтоб взглянуть на дурацкие виды
хоть раз,
Заставляют куда-то тащиться вас.
А между тем перед дверью вашей
Такие же виды — ни хуже, ни краше.
И к тому же нет риска ногу сломать.
— Под звон колокольный я готова рыдать! —
Прощайте, о вы,
Опавшие листья и стебли сорной травы,
И грязные дети, и робкий взгляд…
Уедем назад! Уедем назад!

Перевод М. Кудинова

Когда придет твой час ты в киммерийском мраке
Прохожий не ищи меня среди теней
Паромщик плоть мою швырнет на корм собаке
А духу припасет удел того страшней

Слоняясь вдоль реки где длятся перелеты
Туманно-белых птиц у вод небытия
Я вспомню про твои грошовые щедроты
При виде богачей дрожащих как и я

Будь проклят Ни гроша в моей убогой плошке
А ты спеши в театр где умиляя дам
Плаксивые шуты страдают понарошке
Я молча боль мою Харону передам

Я клянчу день-деньской кручусь без передыха
И только темнота спасенье для меня
Назавтра я пойду кляня лихое лихо
Приветствовать зарю встречать Электру дня

Тебе презрен мой труд а с ним и твой похоже
Тебя корежит боль и я судьбе не рад
Я плакал народясь и ты наверно тоже
Но я бесслезно жду когда придет Танат

Коль праведная боль теперь не много значит
Ты вырядись шутом напяль наряд срамной
Пусть высунув язык фигляр толпу дурачит
Я подожду когда Танат придет за мной

Перевод Г. Русакова

Старики горемыки стоят, башмаками стучат
на ветру ледянящем,
Не подвернется ли, ждут, работенки какой
завалящей,
Стоят и молчат, меж собой не знакомы и так
друг на друга похожи.
Порой то один, то другой пробормочет:
«О Господи Боже…»
Их толкают прохожие в теплых пальто, их водой
обдают экипажи,
Старики горемыки стоят, стоят терпеливо на страже,
А пойдут проливные дожди,
Воротник пиджачка приподымут, подбородок
опустят к груди
И сквозь кашель про Бога словечко соленое
скажут.
За неделей неделя — стоят, а потом в захудалой
больнице
Кашель последний и последняя мысль: «Что ж,
сыграем, брат, в ящик».
И заплачет старик, как больной мальчуган,
которому ночью не спится,
И умрет, бормоча: «Уж теперь-то Господь
работенкой снабдит подходящей».

Перевод М. Ваксмахера

Пизанки с темнотой выходят помечтать
В сады где светляков дрожащие уколы
Где стонут за стеной то флейты то виолы
Ушедшую любовь пытаясь наверстать

Вздыхатели уйдут отплакав сладкогласо
А может невзначай припомнив что вот-вот
Устало прокричав пройдет с огнем обход
Пизанок мучит страх от приближенья часа

Той тьмы где светляки дрожащие вокруг
Сверкают до утра как слезы сожаленья
А на душе у вас еще не стихло пенье
Звучит виол д’амур вибрирующий звук

Потом настанет миг о нежные созданья
Тот миг когда нельзя не подчиниться сну
Пройдет дозор чей крик нарушит тишину
Как жалоба любви просящей состраданья

И слушая родник слабеющий в кустах
Безмолвно замерев почти с наклоном Башни
Пизанки ждут прихода их любви вчерашней
Пугаясь тишины и пряча смертный страх

Перевод Г. Русакова