Архив стихотворений Антона Дельвига

Кто ты, светлый сын небес!
Златокудрый, быстрокрылый?
Кто тебя в сей дикий лес,
Сей скалы в вертеп унылый,
Под обросший мхами свод,
К бездне, где с рожденья мира
С эхом гор поток ревет,
Приманил от стран эфира?
Что твой пламенник погас?
Что твой образ омрачился?
Что жемчуг скорбящих глаз
По щекам засеребрился?
Почему твое чело
Потемнело, развенчалось?
Или быстрое крыло
От паренья отказалось?
Не найдешь и на земле
Ты веселое жилище!
Вот, где розы расцвели, —
Там родное пепелище,
Там страна, где я расцвел,
Где, лелеемый мечтою,
Я любовь и радость пел,
Побежим туда со мною.
Смертный я, и в сих местах,
Посвященных запустенью,
Чувствую холодный страх,
Содрогаюся биенью
Сердца робкого в груди.
Здесь я как-то заблудился.
Добрый бог! со мной поди
К тем садам, где я родился.

Гений
Нет, туда мы не пойдем,
Там прольем мы только слезы,
То не твой уж светит дом,
Не твои блистают розы!
Там тебя отцу не ждать,
Там заботливо к порогу
Не подходит часто мать
И не смотрит на дорогу,
Там младенец имя брат
Лепетать не научился,
Чтоб отца внезапно взгляд
Прояснел и ослезился;
Там и резвый хоровод
Возле хижины пустынной
Не сестра твоя ведет
Песней звонкой и невинной, —
Рок привел к чужой стране
Челн с твоей семьей родимой.
Может горести одне
Примут в пристань их незримо?
Может? Нет, ты обоймешь
(Будет веры исполненье!)
Мать, отца — всех, кем живешь
С кем и муки — наслажденье!
А меня ужели ты
Не узнаешь? Я твой Гений,
Я учил тебя мечты
Напевать в домашней сени;
Сколько смертных — столько нас;
Мы, посланники Зевеса,
Охраняем, тешим вас
От пелен до врат Айдеса!
Но, любя, — ужель судьбе
Нам покорствовать не больно?
Не привязанный к тебе,
Я бы, неба житель вольный,
Полетел к родной стране,
К ним, к товарищам рожденья,
С кем в священной тишине
Я дохнул для наслажденья.
Вам страдать ли боле нас?
Вы незнанием блаженны,
Часто бездна видит вас
На краю, а напененный
С криком радости фиал
Обегает круг веселый,
Часто Гений ваш рыдал,
А коварный сын Семелы,
С Купидоном согласясь,
Вел, наставленный судьбою,
Вас, играя и смеясь,
К мрачной гибели толпою.
Будем тверды, перейдем
Путь тяжелых испытаний,
Там мы счастье обретем,
Там — в жилище воздаяний!

Дева, дева! в сень дубравы,
К речке, спящий в камышах,
Приходи: Эрот суровый
Мне уж в трех являлся снах!
Две стрелы спустил он с лука
К двум противным сторонам —
Знаю, нам грозит разлука,
Сердце верит вещим снам.
Скоро ль тяжкие мученья
Усладишь лобзаньем ты
И мгновеньем наслажденья
Утолишь мои мечты?
Друг, поверь, что я открою:
Время с крыльями! — лови!
Иль оно умчит с тобою
Много тайного в любви!..
Бойся строгого Гимера!
За решеткой и замком
Знает разницу Климена
Быть в венце и под венцом.

Бородинские долины
Осребрялися луной,
Громы на холмах немели,
И вдали шатры белели
Омраченной полосой!
Быстро мчалися поляки
Вдоль лесистых берегов,
Ива листьями шептала,
И в пещерах завывала
Стая дикая волков.
Вот в развалинах деревня
На проталине лежит.
Бурные, ночлег почуя,
Гривы по ветру волнуя,
Искры сыпали с копыт.
И стучит поляк в избушку:
«Есть ли, есть ли тут жилой?»
Кто-то в окнах шевелится,
И громчей поляк стучится:
«Есть ли, есть ли тут жилой?»
— Кто там? — всадника спросила
Робко девица-краса.
«Эй, пусти в избу погреться,
Буря свищет, дождик льется,
Тьмой покрыты небеса!»
— Сжалься надо мной, служивый! —
Девица ему в ответ, —
Мать моя, отец убиты,
Здесь одна я без защиты,
Страшно двери отпереть! —
«Что красавице бояться?
Ведь поляк не людоед!
Стойла конь не искусает
Сбруя стопку не сломает,
Стол под ранцем не падет
Дверь со скрыпом отскочила,
Озирается герой;
Сняв большую рукавицу,
Треплет юную девицу
Он могучею рукой.
«Сколько лет тебе, голубка?»
— Вот семнадцатый к концу!
— «А! так скоро со свечами,
Поменявшися кольцами,
С суженым пойдешь к венцу!
Дай же выпить на здоровье
Мне невесты с женихом.
До краев наполнись чаша,
Будь так жизнь приятна ваша!
Будь так полон здешний дом!»
И под мокрой епанчою
Задремал он над ковшом.
Вьюга ставнями стучала,
И в молчании летала
Стража польская кругом.
За гремящей самопрялкой
Страшно девице одной,
Страшно в тишине глубокой
Без родных и одинокой
Ей беседовать с тоской.
Но забылась — сон невольно
В деве побеждает страх;
Косами чуть-чуть вертится,
Голова к плечу клонится,
И томление в очах.
С треском вспыхнула лучина,
Тень мелькнула на стене,
В уголку без покрывала
Дева юная лежала,
Улыбаясь в тихом сне.
Глядь поляк — прелестной груди
Тихим трепетом дыш’ат;
Он невольно взоры мещет,
Взор его желаньем блещет,
Щеки пламенем горят.
Цвет невинности нетронут,
Как в долине василек:
Часто светлыми косами
Меж шумящими снопами
Вянет скошенный цветок.
Но злодей! чу! треск булата —
Слышь — «К ружью!» — знакомый глас,
Настежь дверь — как вихрь влетает
В избу русский — меч сверкает…
Дерзкий, близок мститель-час!
Дева трепетна, смятенна,
Пробудясь, кидает взгляд;
Зрит: у ног поляк сраженный
Из груди окровавленной
Тащит с скрежетом булат.
Зрит, сама себе не верит —
Взор восторгом запылал:
«Ты ль, мой милый?» — восклицает,
Русский меч в ножны бросает,
Девицу жених обнял!

Блажен, о юноша! кто подражая мне,
Не любит рассылать себя по всем журналам,
Кто час любовников пропустит в сладком сне
И круг простых друзей предпочитает балам.
Когда неистовый влетит к нему Свистов,
Он часто по делам из комнаты выходит,
Ему ж нет времени писать дурных стихов
Когда за книгой день, с супругой ночь проводит.
Зато, взгляните, он как дуб высок и прям,
Что вялый перед ним угодник дам и моды?
Цвет полных яблоков разлился по щекам,
Благоразумен, свеж он и в преклонны годы,
А ты, слепой глупец, иль новый филосов!
О, верь мне, и в очках повеса все ж повеса.
Что будет из тебя под сединой власов,
Когда устанешь ты скакать средь экосеса?
Скажи, куда уйдешь от скуки и жены,
Жены, которая за всякую морщину
Ее румяных щек бранится на тебя? —
Пример достойнейший и дочери, и сыну!
Что усладит, скажи без веры старика?
Что память доброго в прошедшем сохранила,
Что совесть … ты молчишь! беднее червяка,
Тебе постыла жизнь, и не страшит могила!

Перед вами нуль Тимковский!
В вашей славе он погас;
Вы по совести поповской,
Цензируя, жмете нас.
Славьтесь, Бируков, Красовский!
Вам дивится даже князь!
Член тюремный и Библейский
Цензор, мистик и срамец,
Он с душонкою еврейской,
Наш гонитель, князя льстец.
Славься, славься, дух лакейский,
Славься, доблестный подлец!
Вас и дух святый робеет;
Он, как мы у вас в когтях;
Появиться он не смеет
Даже в Глинкиных стихах.
Вот как семя злое зреет!
Вот как всё у нас в тисках!
Ни угрозою, ни лаской,
Видно, вас не уломать;
Олин и Григорий Спасский
Подозренья в вас родят.
Славьтесь цензорской указкой!
Таски вам не миновать.

Как ни больно сердца муки
Схоронять в груди своей,
Но больнее в час разлуки
Не прижать родную к ней,
Не услышать слово «милый»,
Не понять понятный взгляд,
И мучений ждать уныло
Вместо всех себе наград.
Все ж не больно, есть больнее,
Чем страдаю, чем терплю!
Я б хотел любить нежнее,
Некому ж сказать «люблю».
Сердце ищет разделиться,
Но кого и где найти?
Как слезам из глаз не литься,
Как цветку не отцвести?

Князь Шаховский согнал с Парнаса
И мелодраму, и журнал;
Но жаль, что только не согнал
Певца 15-го класса.
Но я бы не согнал с Парнаса
Ни мелодраму, ни журнал,
А хорошенько б откатал
Певца 15-го класса.
Не мог он оседлать Пегаса;
Зато Хвостова оседлал,
И вот за что я не согнал
Певца 15-го класса.

(Теперь певцы поют сами)
Хотя и согнан я с Парнаса,
Всё на Песках я молодец:
Я председатель и отец
Певцов 15-го класса.
Я перевел по-русски Тасса,
Хотя его не понимал,
И по достоинству попал
В певцы 15-го класса.
Во сне я не видал Парнаса,
Но я идиллии писал
И через то уже попал
В певцы 15-го класса.
Поймав в Париже Сен-Томаса,
Я с ним историю скропал
И общим голосом попал
В певцы 15-го класса.
Я конюхом был у Пегаса,
Навоз Расинов подгребал,
И по Федоре я попал
В певцы 15-го класса.
Я сам, Княжевич, от Пегаса
Толчки лихие получал
И за терпение попал
В певцы 15-го класса.
Хотел достигнуть я Парнаса,
Но Феб мне оплеуху дал,
И уж за деньги я попал
В певцы 15-го класса.[5]
Кой-что от русского Парнаса,
Я не прозаик, не певец,
Я не 15-го класса,
Я цензор — сиречь — я подлец.

Зачем на меня ты и глупость, и злобу,
Плетнев, вызываешь нескромной хвалой?
К чему величаешь любовью бессмертных
Простого певца?
Так, были мгновенья ниспосланы Фебом:
Я плавал в восторгах, я небом дышал!
Я пел — и мне хором, веселые, вторить
Любили друзья.
Я пел, но в то время роскошная младость
Мне жизнь озаряла волшебным лучом:
Я веровал в счастье, я жаждал любви,
Я славой горел!
И опыт суровый смирил обольщенья,
Мой взор прояснился; но скрылись мечты,
За ними и счастье, и прелесть любови,
И славы призрак.
Как слушал Ла’ертид, привязанный к мачте,
Волшебные песни Скилийских Сирен
И тщетно к ним рвался — упрямые верви
Держали его, —
Так я, твоей лирой печально пленяясь,
Вотще порываюсь к святым высотам,
Знакомым бывало, и в робкие струны
Напрасно звучу.
Напрасно у неба прошу вдохновений:
Мне путь на родную страну возбранен,
И глас мой подобен унылому гласу,
Жестоким стрелком
Подстреленной птицы, когда завывают
Осенние ветры и к теплым странам
Веселою стаей при кликах несутся
Подруги ее.

От вод холмистых средиземных
Дождливый ветер полетел,
Помчался в дол, и тучи темны
На небо синее навел.
Столетние дубы ломает и гнет
И гонит с треском по озеру лед.
На Альпах снег звездчатый, тая,
По ребрам гор гремя летит,
Река, пределы расширяя,
Как море по лугу бежит.
Высокие волны с громадами льда
Одна за другою несутся шумя.
На каменных столбах широкий
Чрез быстру реку мост лежит,
И на средине — одинокий
Дом бедного пловца стоит.
Живет он с детями и с верной женой,
Страшится, пловец, быть так близко с волной.
Волна волну предупреждая
Кругом уж хижины шумит,
И, руки кверху поднимая,
Семья, рыдая, вдаль глядит:
О небо! ужели назначено нам
Быть лютою жертвой свирепым волнам.
Ревели волны, завывали,
И по обоим берегам
Столбы и своды отрывали
И с шумом ластились к стенам,
Волны заглушая и бурь грозных вой,
Рыдает пловец и с детьми, и с женой.

Есть многое в природе, друг Горацио,
Что и не снилось нашим мудрецам.
Шекспир

Сцена 1-я

Деревенское кладбище с двумя или тремя каменными памятниками.
Подле одного памятника разрыта могила, около нее летает бледное пламя.
В ногах могилы пламя останавливается, разгорается и освещает темную человеческую фигуру.

Он

Встань, старый грех! Пора! Разоспалась ты и позабыла клятвы! Им исполненье наступило! вставай! Иль как уж раз заснешь сном человеческим, последним и невольным, то и не хочется проснуться? Так не давала бы заране слова! вставай и пойди за мною.

Мертвая

Ой, ой, ой! Кто будит жизнь в умерших членах? Его слова дыханья смерти холоднее! Пред ними сырость гроба сладка, как для живых младенцев теплота родимой груди. Встаю, могучий! Движуся всем телом, как живая, разделяю с усилием запекшиеся веки и гляжу. Кто ты?

Он

Я черный барин, как меня зовут о Масляной паясы. Иль, проще, будочник кладбищный. Да, впрочем, тебе какое дело до меня?

Мертвая

Я ж кто была? За какие клятвы ты меня тревожишь, страшный!

Он

Вот это иное дело! Я расскажу, послушай! Да не прими рассказа моего за сказку и не засни опять! Не для того тебя я разбудил, нет, вспоминай, чтоб знать что делать. На всякий случай выдь-ка из могилы, не ленися!

Мертвая

Ох, говори, не мучь меня, проклятый!

Он

Ты была не чудо! Просто нянчила в соседстве с сим кладбищем ты злую дочь помещицы княгини Пронской! Дочь вышла замуж, и ты с ней отправилася жить в поместье князя Серебренова, ее мужа, а там и умерла!

Мертвая

Помню, помню!

Он

А помнишь ли, воспитывалась с нею вместе подкидыш-девушка, которую они как барышню учили и как служанку презирали?

Мертвая

Марию? помню.

Он

Как приехал, окончив заграничное ученье, князь молодой и влюбился в прекрасную Марию?

Мертвая

Святые души! им бы жить и царствовать и нас своим примером умудрять.

Он

Да немцы помогли нам! в нем ум и душу настроили высоко, не по земному ладу! Он обольстил смиренницу и матушку княгиню поздравил с надеждою быть бабушкой!

Мертвая

Ох, грешница! Злой демон, что ты мне вспоминаешь?

Он

Дослушай, не тревожься! Матушка княгиня в тот же вечер тихонько посадила невестку будущую в бричку и отослала к вам на попеченье. Нрав дочери любезной вполне она ценила! Сына же в бреду горячки отвезла в столицу и записала в службу.

Мертвая

Ох!

Он

Не говори и не мешай мне досказывать! Княжна-дочка невестку приняла, как добрая родня! Не правда ль? Ей отвела богатые покои — в людской, заставила работой княжеской заняться — мыть полы и грязную посуду, а поутру и ввечеру ее в разлуке с другом утешала побоями с колкими словами.

Мертвая

И, бедная, как чистый дух, сносила, улыбаясь, и огорченья и труды, страдала только за душу его и за невинный плод любви их!

Он

Хорошо! Так помнишь ли, как чистый дух твой потерял терпенье? Как на смертном ложе, с младенцем мертвым на руках, она твою княгиню просила перестать ругаться над ее несчастьем и в исступленье наконец пришла.

Мертвая

За нее я, грешница, молила тоже!

Он

«Не женщина, а изверг! — воскликнула Мария. — На краю могилы я клянусь, и клятву умирающей услышит небо. Дотоле с телом мертвым не расстанусь и не уйду в жилище душ, пока тебя рождающую не увижу, пока руками мертвыми младенца твоего я не приму и в моей могиле не постелю тебе постели!» Сказав, упала на войлочное изголовье и, как говорите вы, преставилась.

Мертвая

Злодейка, погубила душу бедной Марьи! Я ж грешная!

Он

А, а! ты помнишь!

Мертвая

Я упала целовать у мертвой руки и поклялась ей про себя помочь ей до кладбища дотащить змею, взлелеянную мною, и мертвым голосом ее в могиле убаюкать! Ах, грешная! увы мне!

Он

И час настал! Доселе каждый вечер землей не принятое тело из могилы тисками ведьмы на гору лысую и только месяц бледным светом жизнь сонную в нем пробуждал, они огнь мщенья питали в нем, и разжигали, и берегли. Там и теперь мы их найдем! Твою княгиню взбесившись, лошади теперь несут, слуга упал и колесом раздавлен, кучер, в вожжах запутанный, тащился долго по ручью и захлебнулся, у кладбища в щепы карета раз летится! Пойдем, ты видишь — надобно спешить нам!

Мертвая

Лукавый! Ах, грешница, увы мне!

Сцена 2-я

Лысая гора близ Киева, на вершине ее лежит мертвое тело Марии по горе толпятся старые и молодые ведьмы,
в половине сцены показывается полный месяц.

(Они поют)

Разлилися воды
На четыре броды:
Как на первом броде
Pоща зацветает,
Соловей щелкает;
На втором-то броде
Лето весну гонит,
А кукушка стонет.
Как на третьем броде
Кони-легконожки
Полетят с дорожки.
На четвертом броде
Свет-девица плачет,
За неровню идучи,
Сердцем лихо чуючи.

1. Здорово, кумушка! 2. Здорово, сватья! 3. Откудова, сестрица? 1. Ох, я устала, я устала!